Миссия Информарус

Борис Годунов (Скрынников Р.Г.) 1978

7 - Портрет царя Бориса Годунова. XVIII в. Холст, масло.
Портрет царя Бориса Годунова. XVIII в. Холст, масло.

Личность царя Бориса Годунова, его неслыханное возвышение и трагический конец поразили воображение современни­ков и привлекли внимание историков, писателей, поэтов, художников, музыкантов. В этом нет ничего удивитель­ного. Жизненный путь Годунова на редкость необычен. Начав службу заурядным дворянином, Борис занял пост правителя при слабоумном царе, а затем стал властели­ном огромной державы.

В то время Россия вступила в полосу тяжких испыта­ний. Грандиозные стихийные бедствия на десятилетия по­дорвали ее производительные силы. Длительная война довершила дело. В стране воцарилась неописуемая разруха.

Родители и происхождение

Легенды по поводу татарского происхождения Годуновых общеизвестны. Родоначальником семьи считался татарин Чет-мурза, будто бы приехавший на Русь при Иване Калите. О существовании его говорится в единствен­ном источнике — «Сказании о Чете». Достоверность источ­ника, однако, невелика. Составителями «Сказания» были монахи захолустного Ипатьевского монастыря в Костроме. Монастырь служил родовой усыпальницей Годуновых. Сочиняя родословную сказку о Чете, монахи стремились исторически обосновать княжеское происхождение дина­стии Бориса, а заодно- извечную связь новой династии со своим монастырем. Направляясь из Сарая в Москву, утверждали ипатьевские книжники, ордынский князь Чет успел мимоходом заложить православную обитель в Ко­строме… «Сказание о Чете» полно исторических несообразностей и не заслуживает ни малейшего доверия (Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969, с. 162-168).

Предки Годунова не были ни татарами, ни рабами. Природные костромичи, они издавна служили боярами при московском дворе. Старшая ветвь рода, Сабуровы, процветала до времени Грозного, тогда как младшие ветки, Годуновы и Вельяминовы, захирели и пришли в упа­док. Бывшие костромские бояре Годуновы со временем стали вяземскими помещиками. Вытесненные из узкого круга правящего боярства в разряд провинциальных дво­рян, они перестали получать придворные чины и ответ­ственные воеводские назначения.

Борис Годунов родился незадолго до покорения Каза­ни, в 1552 г. Его отец, Федор Иванович, был помещиком средней руки. Благодаря прозвищу «Кривой» мы знаем о физическом недостатке Федора Годунова. Судить о лич­ных качествах этого человека не представляется возмож­ным. Служебная карьера Федору явно не удалась. Неза­долго до появления на свет Бориса московские власти со­ставили списки «тысячи лучших слуг», включавшие весь цвет тогдашнего дворянства. Ни Федор, ни его брат Дмит­рий Иванович Годунов не удостоились этого звания.

Дмитрий и Федор сообща владели небольшой вотчиной в Костроме. В жизни Бориса это обстоятельство сыграло особую роль. После смерти отца его взял в свою семью дядя. Не только родственные чувства и ранняя кончина собственных детей побудили Дмитрия Ивановича принять особое участие в судьбе племянника. Важно было не допустить раздела последнего родового имения.

Невысокое служебное положение и худородство, можно сказать, спасли Годуновых в дни, когда разразилась опричная гроза. Государство оказалось поделенным на опричнину и земщину. Царь Иван объявил Вязьму своим опричным владением, его подручные произвели там «пе­ребор людишек». В присутствии особой комиссии каждый вяземский дворянин должен был дать показания о своем происхождении, родстве жены и дружеских связях. Род­ство с боярами, столь высоко ценившееся прежде, могло теперь погубить карьеру служилого человека.
"Прав ли я?" Портрет Ивана Грозного Худ. Шишкин А.
«Прав ли я?» Портрет Ивана Грозного
Худ. Шишкин А.

В опричный корпус зачислялись незнатные дворяне, они и получали всевозможные привилегии. Прочих лишали их поместий и высылали из уезда. Судя по вяземским писцовым кни­гам, Дмитрий Годунов пережил все испытания и попал в опричный корпус в момент его формирования.

Царь стремился вырваться из старого окружения. Ему нужны были новые люди, и он распахнул перед ними две­ри дворца. Так скромный вяземский помещик стал при­дворным. Служебные успехи дяди пошли на пользу пле­мяннику и племяннице. Борис, по свидетельству его соб­ственной канцелярии, оказался при дворе подростком, а его сестра Ирина воспитывалась в царских палатах с семи лет. Ирина Годунова была ровесницей царевича Федора, родившегося в 1557 г. Сироты водворились в Кремлевском дворце с момента провозглашения опричнины.

Новую думу царя возглавили боярин Алексей Басма­нов и руководители главных опричных приказов — оружничий Афанасий Вяземский, постельничий Василий Нау­мов, ясельничий Петр Зайцев. Творцы опричнины доказывали необходимость сокрушить своевольную аристокра­тию методами неограниченного насилия. Они провели свою программу в жизнь. Множество княжеских семей оказались, в изгнании, на восточной окраине государства, в первые же месяцы опричнины. Антикняжескую направ­ленность опричнина утратила через год. Иван IV вынуж­ден был признать крушение своей политики и распоря­дился вернуть из ссылки большинство опальной знати.

Дмитрий Годунов не принадлежал к плеяде учредите­лей опричнины. Свой первый думный чин он получил благодаря случайному обстоятельству — внезапной смерти постельничего Наумова. Годунов занял вакантный пост главы Постельного приказа в то время, когда первые стра­ницы опричной истории были уже заполнены.

Теперь ободренные уступками царя бояре требовали полной отмены опричнины. Верхи феодального сословия выражали недовольство. Трон зашатался. Иван тщетно искал примирения с земщиной. И тут испуганные вожди опричнины впервые прибегли к массовым казням. Волна террора вынесла на поверхность таких авантюристов, как Малюта Скуратов и Василий Грязной. Дела об измене множились изо дня в день. В страхе перед боярской кра­молой Иван то помышлял об уходе в монастырь, то готовился бежать вместе с семьей в Англию. Но между тем не забывал и о Пыточном дворе.

Вместе со Скуратовым по­долгу не покидал его стен. По временам опричная братия искала успокоения в постах и молитвах. Примеряясь к будущей монашеской жизни, Иван исполнял роль игуме­на опричного братства. Оружничий служил келарем.

Постельничему Годунову отводилась более скромная роль, но и он без сомнения надевал черный монашеский ку­коль (головной убор). Малюта Скуратов занимал одну из низших ступеней в монашеской иерархии: он числился пономарем и лихо звонил в колокол. Но слава о его «подвигах» облетела всю страну.

"Царский Указ. Малюта Скуратов" Худ. П. Рыженко, (2006)
«Царский Указ. Малюта Скуратов»
Худ. П. Рыженко, (2006)

Скуратов инспирировал чудовищный новгородский процесс, окончательно расчистивший ему путь к власти. Последними жертвами опричнины стали ее собственные творцы. Погибли боярин Басманов, оружничий Вяземский, ясельничий Зайцев. Среди высших дворцовых чинов уцелел один постельничий Годунов. Как посчастливилось ему избежать общей участи? Ссылка на личные взаимо­отношения со Скуратовым не прояснит вопроса, ибо сами эти отношения развивались в рамках определенных учреждений. Союз Скуратова и Годунова возник под кры­шей Постельного приказа.

Как особое учреждение Постельный приказ сложился при Алексее Адашеве, реформировавшем весь аппарат государственного управления. В то время его главой был Игнатий Вешняков, ближайший друг и сподвижник Адашева. С давних пор постельничие ведали «царской по­стелью», т. е. царским гардеробом. Им подчинялись мно­гочисленные дворцовые мастерские, в которых трудились портные, скорняки, колпачники, «чеботники» и другие ис­кусные мастера. Постельный приказ пекся не только о бытовых, но и о духовных нуждах царской семьи. Его штаты включали несколько десятков голосистых певчих, составлявших придворную капеллу.

Ко времени введения опричнины Постельное ведом­ство чрезвычайно разрослось. За его высшими служителя­ми числилось более 5 тыс. четвертей поместной земли. Через руки постельничего проходили крупные денежные суммы. На одно лишь жалованье служителям и мастерам приказ тратил до тысячи рублей в год.

Постельничим мог быть лишь расторопный и вездесу­щий человек, способный обставить жизнь царской семьи с неслыханной роскошью. Дмитрий Годунов вполне под­ходил для такой роли. Царь Иван дорожил домашними удобствами и не мог обойтись без его услуг. Постельный приказ заботился о быте и одновременно о повседневной безопасности первой семьи государства. В годы опрични­ны эта последняя функция приобрела особое значение (Скрынников Р. Г. Россия после опричнины. Л., 1975, с. 11). Согласно «штатному расписанию» 1573 г., постельничему подчинялись постельные, комнатные, столовые и водоч­ные сторожа, дворцовые истопники и прочая прислуга. В дворцовую стражу принимали лишь самых надежных и проверенных людей. Постельный приказ отвечал за ох­рану царских покоев в ночное время. С вечера постельни­чий лично обходил внутренние дворцовые караулы, после чего укладывался с царем «в одном покою вместе» (Исторический архив, т. IV. М.-Л., 1949, с. 30-37; ср.: Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1906, с. 294).

В обычное время начальник внутренней дворцовой стражи был незаметной фигурой. В обстановке заговоров и казней он естественно вошел в круг близких советников царя. Можно ли удивляться тому, что Малюта Скуратов искал дружбы и покровительства влиятельного постель­ничего? Руководствуясь политическим расчетом, Скуратов выдал дочь за племянника Дмитрия Годунова. Так Бо­рис оказался зятем всесильного шефа опричников.

Царь во всем полагался на советы своих новых любим­цев. По их наущению он казнил бояр, по их подсказке устраивал свою семейную жизнь. В 1571 г. в Александров­скую слободу свезли полторы тысячи невест. Грозный го­товился к очередному браку. Заодно он решил женить на­следника-сына и некоторых из своих опричных придвор­ных. Третьей женой Ивана стала Марфа Собакина. Выбор казался необъяснимым. На смотринах не было недостатка в красоте и здоровье, между тем как Собакина сохла на глазах. Новобрачную едва ли не из-под венца снесли на кладбище.

B3 - Илья Репин. «Смотр невест»
Илья Репин. «Смотр невест»

Кому же понадобился столь несчастливый брак? Ответ на этот вопрос подсказывают свадебные росписи. Свахами Марфы Собакиной были жена Малюты и его дочь Мария Годунова. Скуратов и его зять подвизались в роли дружек царской невесты.

Скуратовы и Годуновы старались любой ценой породниться с царской семьей. С Марфой им не повезло, зато удалось женить наследника на Евдокии Сабуровой. Сабу­ровы и Годуновы принадлежали к одному роду.

В. О. Ключевский писал некогда, что Борис Годунов не запятнал себя службой в опричнине и не уронил себя в глазах общества. Но это не совсем верно. На самом деле Борис надел опричный кафтан, едва достигнув совершен­нолетия. На службе в ведомстве дяди он вскоре же полу­чил свой первый придворный чин. В качестве стряпчего Борис исполнял при дворе камергерские обязанности. В росписи придворных чинов об этих обязанностях гово­рилось следующее:

«Как государь розбирается и убирает­ся, повинны [стряпчие] с постельничим платейцо у госу­даря принимать и подавть».

В ночное время стряпчие «дежурили» па Постельном крыльце Кремлевского дворца.

Будучи на опричной службе, Борис Годунов стал сви­детелем многих бурных событий. Судилища и казни на глазах юного стряпчего перемежались разгульными пи­рами и монашескими бдениями.

Тревожное опричное время мало благоприятствовало образованию Бориса. Младшие современники считали его вовсе неграмотным. Знаменитый дьяк Иван Тимофеев писал, что Борис от рождения и до смерти не проходил по «стезе буквенного учения» и «первый таков царь не книгочий нам бысть» (Временник Ивана Тимофеева. М.- Л., 1951, с. 56). Иноземцы с полной категорично­стью заявляли, что Борис не умел ни читать, ни писать (Чтения в Обществе истории и древностей истории, 1911, кн. 3, с. 28).

Однако современники допустили ошибку. Борис вос­питывался в семье, не чуждой просвещению. На склоне лет Дмитрий Иванович охотно дарил монастырям книги из собственной библиотеки. Благодетель-дядя своевремен­но позаботился о том, чтобы обучить грамоте не только племянника Бориса, но и племянницу Ирину. Примерно в 20 лет Борис удостоверил подписью документ о пожерт­вовании родовой вотчины в костромской Ипатьевский мо­настырь (Там же, 1897, кн. 1, с, 6-7). Молодой опричник писал аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Взойдя на трон, Борис навсегда отложил перо. Не стоит думать, что он разучился писать. Новый государь не желал нарушать вековую тра­дицию, воспрещавшую коронованным особам пользоваться пером и чернилами.

Как бы то ни было, но в юности Борис получил лишь начатки толкования. Современники не могли простить ему плохого знания Священного писания. Церковные кни­ги оставались неотъемлемой составной частью любой программы обучения на Руси. Так что по меркам XVI в. Годунов был малообразованым человеком.

Придворная интрига вела Годуновых от успеха к успе­ху, но они не испытывали уверенности. Кругом летели го­ловы, и дядя с племянником, которым суждено было прожить долгую жизнь, предусмотрительно проявили заботу об устроении души, пожертвовав деньги и землю в родовой монастырь. Родство с царем, на которое Годуновы возлагали большие надежды, не принесло ожидаемых выгод. Евдокия Сабурова прожила с наследником менее года, после чего свекор отослал ее в монастырь. Нить, свя­зывавшая Сабуровых и Годуновых с царской семьей, оборвалась. Несколько месяцев спустя шведская пуля настиг­ла Малюту Скуратова под стенами небольшой крепости в Ливонии. Борис лишился тестя, чья поддержка могла бы обеспечить ему стремительную карьеру.

С отменой опричнины и смертью Малюты жизнь двора претерпела большие перемены. Годуновы готовились к худшему, но им и на этот раз удалось удержаться на по­верхности. Они проявляли редкую настойчивость в дости­жении раз поставленной цели. Не сумев сохранить род­ства с царевичем Иваном, они решили утвердиться при дворе его младшего брата — царевича Федора. Вступая в пятый брак, царь Иван объявил, что намерен женить млад­шего сына. Дмитрий Годунов поспешил взять дело в свои руки и сосватал царевичу свою племянницу Ирину Году­нову. В облике Федора явственно проглядывала печать вырождения. Его хилое тело венчала непропорционально маленькая голова. Это был умственно неполноценный че­ловек, казавшийся на редкость нежизнеспособным. Но все эти пороки не имели большого значения в глазах постельничего и его племянника.

Опричная армия была частично распущена, частично реорганизована. Преемником опричнины стал «двор». «Дворовую» думу возглавили боярин Василий Умной-Колычев и окольничий князь Борис Тулупов. В состав «дворового» корпуса вошли избранные опричники, прошедшие многократные чистки. В связи с переходом на «дворовую» службу Дмитрий Годунов получил повышение. Царь по­жаловал ему думный чин окольничего.

Новое правительство пыталось умиротворить государ­ство, потрясенное опричным террором. Но оно не успело выполнить свою задачу и распалось под влиянием внут­ренних разногласий. Бояре Колычевы оказались втянутыми в острый местнический конфликт с Годуновыми и Сабуровыми. Дмитрий Годунов затеял тяжбу с Василием Умным-Колычевым, а Богдан Сабуров добился того, что боярин Федор Умной-Колычев был выдан ему головой. Годуновы не успокоились, пока не уничтожили своих про­тивников. Одержимый подозрениями царь Иван приказал казнить своих самых доверенных советников — Василия Умнова и Бориса Тулупова. Первое послеопричное прави­тельство пало.

Переворот принес Борису Годунову прямые выгоды. За некое «бесчестье» он получил вотчину казненного Тулупова. Мы никогда не узнаем, какому оскорблению под­вергся Годунов. Но его обидчик полностью оплатил счет, угодив на кол. Со временем Борис постарался избавиться от неправедно нажитого имения. Едва Грозный умер, как он, с благословения Федора, передал тулуповскую вотчи­ну в монастырь. Годунов наказал монахам молиться за погубленных бояр братьев Колычевых, Бориса Тулупова и его мать (княгиня Анна Тулупова погибла вместе с сы­ном) (Центральный государственный архив древних актов, ф. 181, № 141, л. 91).Борис сделал благочестивое дело, но не было ли в его жесте признания своей вины? В характере Бориса не было ни жестокости, ни склонности к кровопролитию, но он уже начал свое восхождение к вершинам власти…

Царь Иван, разгромив мнимый заговор в «дворовой» думе, занялся организацией новой опричнины, получившей наименование «удела». Он фиктивно передал власть в государстве крещеному татарскому хану Симеону Бекбулатовичу, объявленному «великим князем всея Руси», а себе оставил титул «удельного» князя Московского. Не желая брать на службу старое опричное дворянство, Иван включил в «удел» города Псков, Ростов и Ржеву. Эти земли никогда не были опричными. Местные дворяне, слу­жившие до того в земщине, вошли в «удельную» армию. С помощью новых преторианцев «удельный» владыка раз­громил второй новгородский заговор. Жертвами царской подозрительности стали на этот раз бывший сподвижник опричных властей в Новгороде архиепископ Леонид, игумен опричного Симонова монастыря, старые опричные бояре Бутурлины и Борисовы. Казни в «уделе» довершили дело, начатое Малютой Скуратовым. Погибли почти все уцелевшие члены старого опричного руководства. Лишь Дмитрий Годунов и некоторые думные дворяне благопо­лучно пережили новую чистку. «Удильную» думу Грозно­го возглавили Афанасий Нагой, не служивший в опрични­не, и Богдан Вельский, игравший в опричнине скромную роль. Отмена «удела» не повлекла за собой нового «перебо­ра людишек». До последних дней жизни Грозного ключе­вые посты в правительстве занимали бывшие правители «удела» Польские, Нагие да Годуновы.

«Двор» так и не был распущен, но кровавые казни в Москве прекратились. После гибели царевича Ивана Гроз­ный пожертвовал монастырям колоссальные суммы на помин души нарубленных им людей. «Прощение» опальных стало гарантией того, что опалы и гонения на бояр не повторятся. Другой гарантией стал царский указ, грозивший холопам жестокими карами на ложные доносы. Смерть ждала всякого, кто попытался бы необоснованно обвинить бояр в государственной измене.

Под конец жизни царь почти вовсе перестал пополнять обе думы боярами. Исключение было сделано для одних Годуновых. Бывший вяземский помещик Дмитрий Годунов удостоился боярского чина. Его многолетняя служба в составе опричнины, «двора» и «удела» получила выс­шую оценку. За 30-летним Борисом Годуновым не числилось никаких государственных заслуг, но и его царь возвел в боярское достоинство. Даже родня Бориса, Степан Годунов, стал окольничим.

Успехи Годуновых выглядели исключительными, но будущее по-прежнему внушало им немало тревог. В годы опричнины царь Иван объявил наследником старшего сына Ивана и отказал ему по завещанию большую часть государства. Но он не желал обделить младшего сына Фе­дора и распорядился дать ему удельное княжество, по размерам превосходившее многие европейские государ­ства и включавшее древние города Суздаль, Ярославль и Кострому со многими волостями и селами. Удельные князья были крамольниками по самому своему положению. Московская история почти не знала случаев их ненасиль­ственной смерти, особенно при смене лиц на троне. Царя тревожила мысль о возможном соперничестве сыновей, но он надеялся, что благоразумие и ловкость Годуновых по­могут предотвратить распри в царской семье после образования удельного княжества Федора.

Царь постоянно возлагал на Годуновых заботу о млад­шем сыне. Отправляясь в военные походы, он оставлял Федора в безопасном месте под их присмотром. Положе­ние Бориса было весьма почетным, но оно ограничивало поле его деятельности стонами дворца. Когда одни его сверстники служили в приказных и дипломатических ве­домствах, а другие обороняли крепости от врагов, Борис усердно постигал тайны дворцовых интриг.

В конце Ливонской войны в царской семье произошли события, круто изменившие судьбу Годуновых. В ноябре 1581 г. царь поссорился со старшим сыном и в припадке гнева избил его заодно с беременной женой, у которой случился выкидыш. От страшного нервного потрясения и побоев царевич Иван слег и вскоре умер.

Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года Картина – Илья Ефимович Репин
Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года
Картина – Илья Ефимович Репин

Смерть старшего брата открыла перед Федором путь к трону. Окружению Федора эта смерть была исключитель­но выгодна, Случись все позже, молва непременно обви­нила бы Бориса и в этой трагической случайности. Но Го­дунов не успел еще навлечь на себя ненависть бояр, и на первый раз клевета миновала его. Более того, поздние ле­генды выставили поведение Бориса в выгодном для него свете. Царский любимец будто бы пытался заступиться за наследника перед отцом, за что был жестоко избит и тяжко заболел.

Источник, сохранивший эту легенду, не отличается достоверностью. Однако факт остается фактом. Трагедия в царской семье испортила отношения между Грозным и его любимцем. На то были свои причины. Пока царевич Иван был жив, отца не слишком волновали семейные дела Федора. В течение многих лет у Федора не было детей. Бездетность будущего удельного князя отвечала высшим государственным интересам. Когда Федор стал наследни­ком престола, положение изменилось. Сохранение его бра­ка с Ириной Годуновой неизбежно обрекало династию на исчезновение. «Бесплодие» Ирины давало царю удобный предлог для развода сына. Борис Годунов всеми силами противился этому. Развод грозил разрушить всю его карь­еру. Строптивость любимца вызвала гнев Ивана.

Надломленный горем, царь не осмелился поступить с младшим сыном так же круто, как со старшим. А уговоры не помогали. Царевич и слышать не желал о разлуке с женой. Годунова далеко превосходила мужа по уму и была гораздо практичнее его. За многие годы замужества она приобрела над Федором большую власть. Но Иван все же нашел способ выразить отрицательное отношение к браку Федора с Годуновой. Не питая иллюзий насчет способности Федора к управлению, Грозный поступил так, как поступали московские князья, оставляя трон малолет­ним наследникам. Он вверил сына и его семью попечению думных людей, имена которых назвал в своем завещании. Считают обычно, что во главе опекунского совета царь поставил Бориса Годунова. Критический разбор источни­ков обнаруживает ошибочность этого мнения.

Через несколько месяцев после кончины Грозного его лейб-медик послал в Польшу сообщение о том, что царь назначил четырех регентов (Никиту Романова-Юрьева, Ивана Мстиславского и др.). Очевидец московских собы­тий англичанин Горсей в одном случае упомянул о че­тырех боярах, в другом о пятерых. Горсей деятельно ин­триговал в пользу Бориса, и это нередко побуждало его фальсифицировать, известные ему факты. По утвержде­нию Горсея, главным правителем Иван IV сделал Бориса Годунова, а в помощники ему определил Ивана Мстислав­ского, Ивана Шуйского, Никиту Романова и Богдана Бельского. Но кто-то из названных лиц в действительно­сти не фигурировал в царском завещании. Осведомленный московский писатель, автор «Иного сказания», упоминает в качестве правителей Шуйского, Мстиславского и Рома­нова. Принадлежность их к регентскому совету в самом деле не вызывает сомнения. Следовательно, из списка регентов надо исключить либо Бельского, либо Годунова. Разрешить сомнения помогает записка австрийского по­сла Николая Варкоча. Австрийский двор поручил ему лю­бым способом ознакомиться с завещанием Грозного. По­сол сумел получить требуемые сведения.

«Покойный великий князь Иван Васильевич,- писал Варкоч,- перед своей кончиной составил духовное завещание, в котором он назначил некоторых господ своими душеприказчиками и исполнителями своей воли. Но в означенном завещании он ни словом не упомянул Бориса Федоровича Годунова, родного брата нынешней великой княгини, и не назначил ему никакой должности, что того очень задело в душе» (Haus-, Hof- und Staatsarchiv (Wien), Russland I, Fasz. 3, fol. 62-64).

Обстоятельства властно принудили Грозного ввести в регентский совет представителей знати, с которой он тщетно боролся всю жизнь. Из четырех регентов двое — удельный князь Иван Мстиславский и боярин князь Иван Шуйский — принадлежали к самым аристократическим фамилиям России. Мстиславский был человеком бесцвет­ным. Зато Шуйский был личностью незаурядной, а о его военных заслугах знала вся страна. Героическая оборона Пскова спасла Россию от вражеского нашествия и полного разгрома в конце Ливонской войны. Шуйский был героем псковской обороны. Регент Никита Романов-Юрьев доводился дядей царю Федору и также представ­лял верхи правящего боярства. И только один Вельский был худородным деятелем опричной формации. Такие любимцы Грозного, как Нагой и Годуновы, остались не у дел. Первый казался опасен своими тайными помыслами о приобретении короны для внучатого племянника царе­вича Дмитрия. Годуновы несомненно воспрепятствовали бы разводу Федора с бездетной Ириной.

Завещание Грозного нанесло смертельный удар честолюбивым замыслам Годуновых. В качестве ближайших родственников Федора они готовились теперь забрать бразды правления в свои руки. Чтобы достичь власти, оставалось сделать один шаг. Именно в этот момент на их пути возникла непреодолимая преграда, воздвигнутая во­лей царя Ивана,- регентский совет. При жизни Грозного его воля оказывала на события решающее влияние. Но с его смертью все переменилось.

Глава 2 ПОРА ИСПЫТАНИЙ

В марте 1584 г. царь Иван IV скончался. Опасаясь волне­ний, правительство пыталось скрыть правду от народа и объявило, будто есть еще надежда на выздоровление го­сударя. Тем временем регент Богдан Вельский и руково­дители «дворовой» думы приказали запереть на засов все ворота Кремля, расставить стрельцов на стенах и приго­товить пушки к стрельбе.

Несмотря на старания властей, весть о смерти царя все-таки распространилась по городу и вызвала волнение в народе. Страх перед назревавшим восстанием побудил бояр поспешить с решением вопроса о преемнике Грозно­го. Глубокой ночью они принесли присягу наследнику — царевичу Федору.

Известный исследователь Смуты С. Ф. Платонов пола­гал, что вспыхнувшая после смерти Ивана IV борьба све­лась к придворным ссорам, к столкновениям между цар­ской родней из-за дворцового влияния. Следуя фактам, можно заключить, что борьба сконцентрировалась вокруг значительно более важного вопроса, нежели дворцовое влияние. Таким вопросом был вопрос о политическом на­следии Грозного.

Двойник опричнины — «двор», служивший опорой репрессивного режима, несмотря на многочисленные реорганизации, продолжал существовать. Земщина требовала немедленного его роспуска и возврата к доопричным методам управления, но, поскольку стражу в Кремле несла «дворовая» охрана, Богдану Бельскому удавалось до поры до времени контролировать положение. Однако он сразу же столкнулся с неповиновением знати, которая попыта­лась пустить в ход местнический таран, чтобы положить конец засилью «дворовых» людей.

Земский казначей Петр Головин попробовал «переси­деть» самого Бельского. Местническое положение любого дворянина определялось прежде всего знатностью его фа­милии и служебным продвижением предков, а лишь затем личными способностями. Бельский происходил из «неродословной» семьи и не мог тягаться со знатным казна­чеем. На стороне Головина выступили опекуны Мстиславский, Романов и все земские бояре. За Бельского вступи­лись лишь Годуновы да худородные дьяки Щелкаловы. Препирательства едва не привели к кровопролитию. Собравшиеся во дворце земские дворяне набросились на Бельского с таким остервенением, что тот вынужден был укрыться в царских покоях.

Выступление земской оппозиции побудило Бельского прибегнуть к крайним мерам в отчаянной попытке силой подавить назревавшую в земщине крамолу. Вызвав в Кремль стрелецкие сотни из состава «двора», регент тай­но обещал им «великое жалованье» и привилегии, какими они пользовались при Грозном, убеждал не бояться бояр и слушаться только его приказов. Склонив на свою сторо­ну стрельцов, Бельский велел затворить Кремль и попы­тался уговорить Федора, чтобы тот сохранил «двор» и опричнину (Scriptores rerum polonicarum, t. VIII. Cracoviae, 1885, p. 174).

Между тем бояре-опекуны, разъехавшиеся на обед, узнали о происшедшем. Никита Романов и Иван Мстиславский поспешили в Кремль с большой толпой вооруженных дворян и холопов. Стрельцы отказались открыть ворота опекунам, но затем впустили их через калитку од­них, без свиты. Боярская дворня попыталась проложить дорогу силой. На шум отовсюду стал сбегаться народ. Стрельцы схватились за оружие.

В случае успеха Бельский мог ликвидировать регентский совет и править от имени Федора единолично, опираясь на военную силу. Над Кремлем повеяло новой опричниной. Но Бельский и его приверженцы не учли од­ного важного фактора. Таким фактором был народ. Стыч­ка у кремлевских ворот послужила толчком к восстанию. «Народ всколебался весь без числа со всяким оружием» (Материалы по истории СССР (XV-XVII вв.), вып. 2. М -Л.,1995, с. 87). Захватив пушки, стоявшие на Красной площади, восстав­шие повернули их в сторону Фроловских ворот. Стрельцы попытались рассеять толпу и дали несколько залпов. Во время перестрелки было убито около 20 и ранено почти 100 человек. События приобрели дурной оборот, и царь выслал на площадь бояр для переговоров. Народ столь ре­шительно требовал выдачи на расправу Бельского, олицетворявшего ненавистный всем жесткий правительственный курс, что царю Федору и его окружению пришлось пожертвовать правителем. Земские бояре объявили народу о ссылке Бельского, после чего волнения в столице постепенно улеглись. Отставка временщика радикально изменила обстановку.

Народное выступление покончило с попыткой возврата к опричнине и привело к падению «дворового» руководства. Три недели спустя в Кремле открылся собор, и земщина впервые получила возможность высказать свое мнение по поводу происходящего. Участники собора знали, что Федор был фактически не способен к самостоятель­ному правлению. Тем не менее они одобрили его кандидатуру и, таким образом, заявили о поддержке боярского правительства, пришедшего к власти после ссылки Бельского. Любопытно, что современники восприняли решение собора как избрание Федора на царство.

31 мая 1584 г. столица торжественно отпраздновала коронацию нового царя. После службы в семейном Благовещенском соборе Федор и его свита отправились в Архангельский собор, оттуда в Успенский. Дорогу от дворца к соборам устилали дорогие ткани. Вдоль пути следования процессии сплошной стеной стояли дворяне в «золотых платьях».

Федора короновали по чину венчания византийских императоров. Долгая церемония утомила его. Не дождавшись окончания коронации, он передал шапку Мономаха боярину князю Мстиславскому, а тяжелое золотое яблоко («державу») — Борису Годунову. Этот ничтожный эпизод потряс присутствовавших.

Федор Иванович мало чем походил на отца. По словам очевидцев, последний государь из династии Калиты отли­чался болезненностью, слабым телосложением, походка у него была нетвердая, на лице, поражавшем своей бледностью, постоянно бродила улыбка.

Царь «прост и слабо­умен…- отмстил английский посол Флетчер,- мало способен к делам политическим и до крайности суеверен» (Флетчер Д. О государстве Русском. СПб., 1906, с. 152-153).

По отзыву папского нунция Поссевино, умственное ни­чтожество Федора граничило с идиотизмом, почти с безу­мием. Наследник Грозного был не способен управлять государством. Его никогда не готовили к этой роли. Даже исполнение внешних ритуалов и придворных церемоний казалось ему непосильным.

Дела тяготили Федора, и он искал спасений в религии, каждый день подолгу молился, нередко сам трезвонил на колокольне, раз в неделю отправлялся на богомолье в ближние монастыри. Русские писатели Смутного времени, идеализировавшие последнего законного самодержца, придавали Федору, по меткому замечанию В. О. Ключев­ского, привычный и любимый облик: в их глазах он был блаженным на престоле. Некоторые восторженные апологеты Федора приписывали ему пророческий дар, хотя и не очень заметный для плохо осведомленных людей.

Русские авторы, охотно отмечавшие удивительное благочестие царя, избегали говорить о его пристрастии к диким забавам и кровавым потехам. Федор упивался зрели­щем кулачного, и в особенности медвежьего, боя. На его глинах вооруженный рогатиной охотник отбивался как мог от медведя в круге, обнесенном стеной, из которого некуда было бежать. Потеха редко обходилась без крови.

Среди знати Федор не пользовался популярностью. Его не боялись и не уважали. Русские на своем языке называют его дураком, говорил о Федоре шведский король.

События, происшедшие в Москве после смерти Гроз­ного, показали, что опричнина лишь ослабила влияние боярской аристократии, но не сломила ее могущества. При безвольном и ничтожном преемнике Грозного звать вновь подняла голову. Как только с политического горизонта исчезла зловещая фигура Бельского, бояре окончательно перестали скрывать свои подлинные чувства по поводу смер­ти царя Ивана. Наблюдатель тонкий и вдумчивый, дьяк Иван Тимофеев очень точно передал атмосферу, воцарив­шуюся в Кремле в начале правления Федора.

«Бояре,- писал он, — долго не могли поверить, что царя Ивана нет более в живых, когда же они поняли, что это не во сне, а действительно случилось, через малое время многие из первых благородных вельмож, чьи пути были сомнитель­ны, помазав благоухающим миром свои седины, с гор­достью оделись великолепно и, как молодые, начали по­ступать по своей воле; как орлы, они с этим обновлением и временной переменой вновь переживали свою юность и, пренебрегая оставшимся после царя сыном Федором, счи­тали, как будто и нет его…» (Временник Ивана Тимофеева, с. 178).

К концу жизни Грозного в его думе осталось не слиш­ком много бояр. Их основательно потеснили неродовитые любимцы царя. При Федоре знать ринулась туда толпой.

Численность боярской курии почти сразу удвоилась. Зато курия думных дворян оказалась фактически разогнанной. Афанасий Нагой и Богдан Вельский отправились в ссыл­ку, Михаил Безнин — в монастырь, Василий Зюзин и Баим Воейков лишились думных чинов.

Московские события едва не увлекли в пропасть и Го­дуновых. Восставший народ требовал их удаления из сто­лицы. Борису пришлось познать унижение. Однако он не только уцелел, но и использовал новую ситуацию, чтобы преодолеть еще один крутой подъем на пути к власти. В дни коронации Федор возвел шурина в чин конюшего.

Некогда царь Иван упразднил этот чин, казнив послед­него конюшего. Боярские правители восстановили долж­ность, которую издавна занимали представители несколь­ких знатнейших фамилий. Вопрос о назначении нового конюшего вызвал острую борьбу в верхах. Борису недо­ставало знатности, чтобы занять высокий пост. Но в ко­нечном счете чином конюшего распоряжались те, кто ре­ально возглавлял правительство. Назначение на пост ко­нюшего, проведенное вопреки ясно выраженной воле Гроз­ного, ввело Годунова в круг правителей государства.

Успех Бориса нельзя объяснить одним лишь родством с царской семьей. В неустойчивой обстановке первых дней царствования влияние Федора на дела управления было ничтожным. 32-летнему Борису помогла прежде всего его политическая изворотливость. Годунов поспешил отвер­нуться от покровителя, сподвижника и свояка Бельского, как только понял, что дело того проиграно. Более важное значение имело для него покровительство земских бояр.

Ко времени коронации наибольшую силу обрел круг лиц, осуществлявших при Грозном управление земщиной. Во главе его стояли дядя царя, регент Никита Романов, и дьяк Андрей Щелкалов. Английский посол Иероним Боус называл их самыми влиятельными в Москве людьми. Од­нако власть боярского правительства казалась непрочной. Достигший преклонного возраста Романов тяжело болел, и никто не сомневался в его близкой кончине.

Писатели Смутного времени утверждали, будто Рома­нов, пораженный недугом, сам искал дружбы Годунова и вверил ему своих совсем еще молодых сыновей. Очевидец тех событий троицкий монах Авраамий Палицын свидетельствовал, что Годунов обещал регенту «соблюсти» его семью (Сказания Авраамия Палицына. М.- Л., 1955, с. 104).Автор «Сказания о Филарете Романове», исполь­зовавший семейные предания Романовых, авторитетно подтвердил его слова. Согласно «Сказанию», Борис про­являл любовь к детям Романова и дал страшную клятву, что всегда будет почитать их за братьев (Дополнение к Актам историческим, т. II. СПб., 1846, с. 194). Современники повествовали об этом эпизоде в излишне сентиментальных выражениях. В действительности союз Романовых и Году­новых был вызван к жизни трезвым политическим расче­том. Знатностью Романовы далеко превосходили Годуно­вых, но в глазах Рюриковичей Шуйских и гедиминовичей Мстиславских они выглядели все же достаточно худород­ными. Аристократическая реакция грозила покончить с высоким положением этой семьи. Неудивительно, что Ро­манову пришлось искать поддержки у «дворовых» бояр Годуновых. Родня Федора должна была объединиться пе­ред лицом общей опасности. Капитан Яков Маржарет, служивший при Борисе телохранителем, определенно утверждал, что боярина Годунова избрали в правитель­ство после того, как разнеслась молва о намерении низло­жить слабоумного Федора (Сказания современников о Дмитрии Самозванце, т. III. СПб., 1832, с. 256).

Заботы нового правительственного кружка сосредото­чились на том, чтобы закрепить за Федором власть и при­влечь на его сторону земскую знать. Одной из самых важ­ных мер в этом направлении явилась общая амнистия по случаю коронации Федора. В результате многих князей и бояр знатного рода, находившихся в опале при прежнем царе, даже тех, которые просидели в тюрьмах 20 лет, т. е. оказались за решеткой при учреждении опричнины, осво­бодили и вернули им обратно поместья. Все заключенные получили прощение.

Земская Боярская дума добилась известных гарантий по поводу произвольных опал и казней. Вновь изданные распоряжения воспрещали судьям подвергать дворян на­казанию без достаточного доказательства вины даже при наличии самых тяжких преступлений, которые могли по­влечь за собой смертную казнь.

По словам очевидцев, новые власти сместили админи­страцию, назначенную Грозным.

«По всему государству,- писал Джером Горсей,- были сменены неправосудные чи­новники, судьи, воеводы и наместники и на их должности назначены были более честные люди, которым поведено под страхом строгого наказания прекратить лихоимство и взяточничество, существовавшее при прежнем царе, и отправлять правосудие без лицеприятия, а дабы это могло быть исполнено, им увеличили их поместья и годовые оклады» (Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1907, кн. 2, с. 52-53).

Трудно сказать, насколько эффективными оказались правительственные прокламации относительно взя­ток и злоупотреблений приказных судей. Несомненно, од­нако, что бояре и судьи добились для себя немалых выгод. Чтобы они лучше исполняли должностные обязанности, им увеличили поместья и жалованье.

Джером Горсей описал нововведения по свежим сле­дам. Но в его рассказах не все заслуживает доверия. Записка Горсея, посвященная коронации Федора, носит от­кровенно апологетический характер. Будучи доверенным лицом Бориса Годунова, Горсей пытался отнести новше­ства всецело за счет мудрости царицы Ирины и ее брата. Между тем многие признаки указывали на то, что влия­ние Годуновых на дела еще носило ограниченный характер. Осуществление же нового курса в значительной мере было связано с деятельностью земского боярского правитель­ства. Повсеместно проведенная смена администрации име­ла отчетливую цель — оттеснение от руководства бывших опричников и «дворовых» чиновников.

Новое правительство с первых же шагов столкнулось с немалыми финансовыми затруднениями. По традиции царь, взойдя на престол, раздал крупные суммы денег дворянству по случаю своей коронации. Немалый ущерб нанесло казне хозяйничанье опекунов. Но причины воз­никших трудностей коренились все же не в этом. Вместе с разоренной страной боярское правительство получило в наследство от Грозного полностью расстроенные финан­сы. Приступив к упорядочению финансовой системы, оно должно было считаться с реальным положением дел.

Важнейшим фактором формирования политики стали народные движения. Некоторые исследователи (напри­мер, П. П. Смирнов) полагали, что возбудителями их были бояре, боровшиеся за власть, другие (С. В. Бахрушин) — движущей силой восстаний считали городские низы, под­нявшиеся на антифеодальную борьбу.

Факты заставляют признать, что наряду с городскими низами и купечеством против правительства с оружием в руках выступали дворяне. Именно они подали сигнал к восстанию, вспыхнувшему сразу после смерти Грозного. Молодой сын боярский, повествует летописец, проскакал тогда по столичным улицам, вопя во весь голос «в народе, что бояр Годуновы побивают». Когда сбежавшаяся ото­всюду толпа осадила Кремль, рассказывает другой лето­писец, «дети боярские многие на конех из луков на город стреляли». В мятеже участвовали «ратные московские люди», пришедшие «с великою силою и со оружием к го­роду». Среди мятежников оказались не только рядовые служилые люди, но и знатные земские дворяне из про­винции. В ходе расследования выяснилось, что «заводчи­ками» мятежа были «большие» рязанские дворяне Ляпу­новы (из этой семьи вышли знаменитые деятели Смуты) и Кикины, а также «иных городов дети боярские».

После выступления посада и вооруженных дворян про­тивиться боярское правительство уже не могло. 20 июля 1584 г. дума утвердила закон об отмене податных приви­легий крупных землевладельцев, так называемых тарха­нов. Князья церкви и крупные землевладельцы лиша­лись льгот и должны были платить подати наравне со всеми землевладельцами. Правительство старалось таким путем ослабить экономический кризис и завоевать симпа­тии разоренного мелкого дворянства. Издавая закон об отмене податных привилегий светской и духовной знати, власти особо подчеркивали, что вводят эту меру на неопределенное время «для воинского чину оскудения», «покаместа земля поустроитца и помочь во всем учинитца царским осмотрением». Политика более равномерного обложения отвечала интересам оскудевшего «воинского чи­на». Но наибольшие выгоды из этой политики извлекло все же не дворянство, их извлекла казна.

Покушение на боярские привилегии вызвало негодова­ние знати. Борьба в думе приобрела драматический характер. Ненадолго до обсуждения там вопроса о тарханах польский посол писал из Москвы, что разногласиям и по­стоянным междоусобиям у московитов нет конца:

«…Вот и сегодня я слышал, что между ними возникли большие споры, которые едва ли не вылились во взаимное убийство и пролитие крови» (Historia Russia monumenta, t. II. СПб., 1841, с. 2-3).

Власти ждали нового мятежа. Опас­ность усилилась с наступлением весны 1584 г., когда в Москве участились пожары. По словам очевидцев, цар­скую столицу наводнили разбойники, повинные в поджо­гах. Летом московские власти в страхе перед народом фак­тически перевели город на осадное положение. В Кремле вооруженными патрулями командовал князь Иван Туренин, родня Годуновых. На окраинах распоряжался воевода Иван Крюк-Колычев, приверженец Шуйских.

Царь Иван не слишком удачно выбрал опекунов для сына. При жизни он умел добиться от них послушания. Устранение Бельского не погасило распрей внутри опе­кунского совета. Польские послы писали из Москвы, что московские правители очень часто препираются в присут­ствии Федора без всякого уважения к нему. Разногласия внутри боярского правительства вспыхнули с новой силой после того, как оно лишилось самого авторитетного из сво­их руководителей. Никиту Романова хватил удар, надолго приковавший его к постели. Партия Мстиславского и Шуйского смогла значительно усилить свои позиции.

Соперничавшие группировки не столковались ни по внутренним, ни по внешним вопросам. Объектом их острого политического соперничества стало центральное финансовое ведомство — Казенный приказ.

Обычно царской казной ведали два лица, контролировавшие друг друга. Опираясь на поддержку бояр, главный казначей Петр Головин добился того, что вторым казна­чеем был назначен его родственник Владимир Головин. Более века Головины из поколения в поколение служили главными финансистами при московских государях. Но никогда они не распоряжались государственной казной так бесконтрольно, как при Федоре. Казенный приказ оказался вотчиной сторонников Мстиславского и Шуй­ского.

Благодаря своим личным качествам Петр Головин стал одним из подлинных вождей Боярской думы. Человек большой храбрости, он не побоялся бросить вызов Богда­ну Бельскому и добился отставки могущественного вре­менщика. Боярское руководство оценило его заслуги. При коронации Федора он нес перед царем шапку Мономаха. Располагая поддержкой регентов Мстиславского и Шуй­ского, главный казначей открыто добивался изгнания бывших опричников из правительства. С Годуновым он обращался дерзко и неуважительно. Семья Головиных об­ладала большими местническими преимуществами перед родом Годуновых. Выиграв местнический спор с Бель­ским, знатный казначей лишь ждал случая, чтобы посчи­таться с его свояком. Интрига боярской партии встрево­жила Бориса, и он решил нанести упреждающий удар. По его настоянию дума постановила провести ревизию казны. Проверка наличности обнаружила столь большие хищения, что боярский суд вынужден был приговорить Головина к смерти.

Борис имел возможность физически уничтожить сво­его врага, но он понимал, что кровавая расправа не прине­сет ему популярности. В конце концов Годунов удоволь­ствовался церемонией казни. Осужденного возвели на Лобное место и передали в руки палача, который сорвал с жертвы одежду и занес топор над головой. Казнь была отменена в самый последний момент. Головину объявили помилование и сослали в Казанский край. Стеречь опаль­ного поручили Ивану Воейкову, бывшему опричнику и любимцу Бориса. (Когда в тюрьме казначей умер, рас­пространились слухи, будто его тайно умертвили по при­казу правителя.)

Второго казначея, Владимира Головина, изгнали со службы, лишили чинов и имущества и отправили в ссылку. Брат Петра, Михаил Головин, бежал в Польшу. Году­нов добился того, что главою Казенного приказа стал быв­ший опричник Деменша Черемисинов.

Суд над Головиными ослабил боярскую партию, чем немедленно воспользовались сторонники партии Романо­ва. Раздор между Никитой Романовым и Мстиславским привлек общее внимание. Став преемником заболевшего Романова, Годунов повел борьбу с Мстиславским с удво­енной энергией. Столкновение завершилось отставкой са­мого знатного из членов регентского совета.

В былые времена Грозный неоднократно принуждал главу земщины Мстиславского к публичным покаяниям. Мстиславский признал себя виновным в том, что татары сожгли дотла русскую столицу, а царские полки потерпе­ли поражение в войне с Баторием. При Федоре на голову Мстиславского посыпались новые обвинения. В Москве был пущен слух, будто регент хотел заманить Годунова к себе в дом и убить во время пира. Борис получил удоб­ный повод затеять грандиозный процесс. Но он постарал­ся избежать ненужного шума и убедил престарелого ре­гента добровольно уйти на покой.

Нам удалось найти монастырскую запись — красноре­чивое свидетельство пострижения старшего опекуна. «Июля в 23 день (1585 г.- Р. С.) приезжал в Соловецкий монастырь помолитися князь Иван Федорович Мстислав­ский и дал на корм на два стола 20 рублей» (Центральный государственный архив древних актов, ф. Соловецкого монастыря, № 211, оп. 1, № 3, л. 8-8 об).

Из Соловков боярин уехал на Белоозеро, в Кириллов монастырь, и там постригся под именем старца Ионы. Как видно, ре­гента доставили к месту заточения совсем не так, как до­ставляли других опальных «изменников». Ему позволили по дороге совершить паломничество в Соловецкий мона­стырь. Согласие Мстиславского на добровольное изгнание избавило от опалы членов его семьи. Сын регента унасле­довал от отца удельное княжество и пост главы Боярской думы.

Отставке Мстиславского предшествовала сложная за­кулисная борьба, в которой едва ли не решающую роль сыграл главный дьяк думы Андрей Щелкалов. Писатель Смутного времени Иван Тимофеев называл Щелкалова наставником Бориса, научившим его одолевать благород­ных. Тимофеев служил под началом Щелкалова и знал больше других. Глава приказной бюрократии в самом деле помог Годунову выдержать столкновение с Мстиславским.

Современники характеризовали Щелкалова как чело­века исключительно умного и пронырливого. Дьяк обла­дал удивительной работоспособностью. Не зная покоя ни днем, ни ночью, он работал как мул. Щелкаловы были вы­ходцами из посадской среды. Дед Андрея торговал скотом. Его называли конским барышником. Отец Щелкалова на­чал карьеру как поп, а закончил ее в должности дьяка. После 20-летней службы в приказах Андрей Щелкалов стал одним из ведущих деятелей земщины. Борис искал его дружбы и в порыве благодарности даже называл без­родного дьяка отцом. Большего унижения себе он не мог придумать. У Годунова были причины заискивать перед руководителем земщины.

В начале 1585 г. переводчик Посольского приказа Яков Заборовский, будучи в Польше, передал полякам исключительно важную информацию о положении в Москве. По его словам, русские окончательно «договорились между собой, и из них только двое держат в своих руках управление всей страной и царством Московским: одного из них зовут Борисом Федоровичем Годуновым… а дру­гой- временный правитель или нечто вроде этого — Анд­рей Щелкалов»; он (переводчик) думает, что «положение Щелкалова более прочное, чем у зятя князя».

Земщина не простила Годунову его опричного прошло­го. Чем выше он возносился, тем острее чувствовал непрочность своего положения. Многие считали Бориса не более чем временщиком. Между тем Федор обладал сла­бым здоровьем, и ему предрекали короткую жизнь. Он смертельно заболел и едва не умер в первый же год цар­ствования. Борис прекрасно понимал, что кончина Федо­ра привела бы к быстрому крушению его карьеры, и ли­хорадочно искал выхода.

В начале 1585 г. Годунов направил нескольких дове­ренных лиц в Вену. Переговоры с венским двором были окружены строжайшей тайной. Но поляки вскоре же про­ведали о них. Переводчик Заборовский, непосредственно участвовавший в переговорах, снабдил их точной инфор­мацией. Его разоблачения носили сенсационный характер.

Не рассчитывая на то, что Ирина Годунова сохранит трон после смерти мужа, Борис тайно предложил Вене обсудить вопрос о заключении брака между нею и авст­рийским принцем и о последующем возведении принца на московский трон (Scriptores rerum polonicarum, t. XVIII, p. 422). Правитель не видел иных способов удержать власть. Но затеянное им сватовство завершилось неслыханным скандалом. Царь Федор выздоровел, а пере­говоры получили огласку. Польский посол заявил Бояр­ской думе решительный протест по поводу венских пере­говоров. Инициаторы интриги выступили с неловкими оправданиями.

«И мы то ставим в великое удивленье, што такие слова злодейские (о сватовстве к «цесареву бра­ту».- Р. С.) нехто затеял злодеи и изменник»,- заявили они (Центральный государственный архив древних актов, ф. 79 (сношения России с Польшей), кн. 16, л. 141).

Оправдания никого не смогли обмануть. Федор был оскорблен до глубины души. Безоблачные до того отноше­ния между родственниками омрачились. В дальнейшем кроткий царь не раз прибегал к палке, чтобы проучить шурина.

Боярская партия использовала промах Годунова, что­бы добиться реванша. Положение Бориса казалось безнадежным. Сам он готовился к худшему. Борис не оставил записок, которые позволили бы судить о его внутренних переживаниях. Но, как и многие другие люди того вре­мени, он поверял свои тревоги не дневнику, а монахам. Обращения к церкви подкреплялись внушительными де­нежными затратами. В росписях монастырских доходов людские переживания получали денежное выражение. Порою прозаические цифры оказывались ценнее красно­речивых записей дневника. 30 ноября 1585 г. Троице-Сергиев монастырь получил от Годунова фантастическую сумму — тысячу рублей. Даже коронованные особы прибегали к таким пожертвованиям лишь в редких и исключительных случаях. Вклад денег в монастырь служил вер­ным способом обеспечить будущее семьи. Опала влекла за собой конфискацию имущества. Но это правило не распространялось на имущество и деньги, вложенные в мо­настырь. Как видно, Борис заботился о том, чтобы обеспе­чить своей семье приличное содержание в случае опалы.

За месяц до обращения в монастырь Годунов напра­вил в Лондон своего агента Джерома Горсея с тайной миссией. Англичанин помчался к границе с такой поспеш­ностью, будто за ним гнались, и в пути забил насмерть двух русских ямщиков. В Лондоне не поверили своим ушам, когда Горсей изложил королевскому совету прось­бу Годунова. Борис просил в случае беды предоставить ему и его семье убежище в Англии. Разъяснения эмисса­ра рассеяли все сомнения в серьезности его намерений. Горсей уведомил королеву, что сокровища Годунова уже в Соловецком монастыре. Оттуда при первом удобном слу­чае их легко переправить в Лондон. Королева Елизавета не скрыла своего удивления и долго расспрашивала Гор­сея о причинах, по которым Годунов намеревался вывез­ти из России свои богатства.

В Лондоне Горсей должен был выполнить еще одно поручение деликатного свойства. Он обратился к лучшим английским медикам за рекомендациями относительно царицы Ирины, которая часто, но неудачно бывала беременна. С наступлением весенней навигации английский корабль доставил в Россию опытную акушерку. Но дело получило преждевременную огласку и принесло много неприятностей Борису. Ему пришлось прибегнуть к хит­рости, чтобы не допустить обсуждения щекотливого во­проса в Боярской думе.

В своем письме Федору королева Елизавета сообщала, что посылает к русскому двору искусную, опытную повивальную бабку и доктора, который будет руководить дей­ствиями бабки и принесет пользу здоровью царицы. Однако в Москву был допущен один только доктор. Повиваль­ную бабку задержали в Вологде, всякие упоминания о ней были тщательно удалены из королевской грамоты при пе­реводе на русский язык. Представленный членам Бояр­ской думы перевод гласил, что из Лондона прибыл доктор, который «своим разумом в дохторстве лутче и иных баб».

Годуновы надеялись, что рождение наследника разом упрочит будущее династии, и следовательно их собствен­ное положение при дворе. Но обращение к «иноверцам» и «еретикам» привело в неистовство противников Бориса, ревностно заботившихся о благочестии и не допускавших мысли о том, что «еретическая дохторица» (повивальная бабка) может облегчить появление на свет православного царевича.

В Москве назревали грозные события, и Борис вынуж­ден был смириться. «Дохторица» жила в Вологде целый год, да так ни с чем и уехала на родину. Рождение на­следника не входило в расчеты оппозиции. Царская семья оказалась игрушкой в руках могущественных бояр и ду­ховенства, объединившихся в попытке уничтожить Году­нова.

Борис познал могущество и бессилие. Ему не удалось сохранить в тайне обращение к лондонскому и венскому дворам. С весны 1586 г. по Москве поползли зловещие слухи, будто Годуновы хотят возвести на трон австрий­ского католика и при живом муже сватают за него цари­цу Ирину, а в случае неудачи готовы бежать к англий­ским протестантам. Все эти толки дали новую пищу для боярской агитации против Бориса. Положение в столице осложнилось после того, как в конце апреля умер Никита Романов-Юрьев. Последовавшее затем народное возмуще­ние едва не погубило Годуновых.

Современники, пережившие Смуту, с восторгом вспо­минали о тихом и безмятежном царствовании Федора. Но они многое забыли. Принято называть «бунташным» вре­мя царя Алексея Михайловича. На самом деле «бунташный» век начался сразу после смерти Грозного. При «ти­шайшем» Федоре народные волнении повторялись с пора­зительной периодичностью и силой.

В l586 г. царские дипломаты выступили за рубежом с категорическим опровержением слухов о том, что москов­ские правители «в Кремли-городе, в осаде сидели».

«Того не бывало, заявили послы,- то нехто сказывал негораздо, бездельник. От ково, от мужиков в осаде сидеть? А сто­рожи в городе и по воротам, то не ново, издавна так ведетца для всякого береженья» (Там же, кн. 17, л. 143).

Дипломаты говорили не­правду. Летописи и монастырские записи не оставляют сомнений на этот счет. Расходные книги Чудова монасты­ря засвидетельствовали факт осады Кремля с полной не­опровержимостью. В середине мая 1586 г. монастырь закупал боеприпасы «для осадного времени». Как видно, монастырские слуги в дни осады охраняли кремлевские стены вместе со стрельцами.

Летописи позволяют заключить, что внезапно вспых­нувшее возмущение застало правителей врасплох. На­род — «московских людей множество» — ворвался в Кремль и запрудил площадь перед Грановитой палатой. Толпа требовала выдачи Бориса, олицетворявшего теперь в ее глазах гнет и несправедливость. Москвичи, повествует летописец, хотели побить камнями «без милости» всех Годуновых разом. Борис бессилен был защитить себя и своих ближних.

Но разбушевавшаяся народная стихия ошеломила власть имущих. Бояре старались любой ценой успокоить чернь и удалить ее из Кремля. Ради достижения этой цели им пришлось помириться между собой. Роль мирового посредника взял на себя митрополит Дионисий. Шуй­ские не смогли использовать благоприятный момент для расправы со своими противниками.

От имени всех бояр регент Иван Шуйский заверил на­род в том, что «им на Бориса нет гнева», что они «помирилися и впредь враждовать не хотят меж себя». Несколь­ко торговых «мужиков» попытались перечить боярину, но момент был упущен, и настроение толпы переменилось. Как только народ покинул Кремль, бояре немедленно за­творили все ворота, расставили стрельцов на стенах и окружили многочисленной стражей государев двор. Нача­лось известное по дипломатическим документам «сиде­ние» в Кремле в осаде.

Судьба Годуновых, казалось, висела на волоске. Борис все больше утверждался в намерении искать спасения за рубежом. Лагерь его сторонников таял на глазах. Причи­на неудачи Бориса не была тайной. Под давлением зем­щины Борис распустил «дворовую» охрану и тем самым лишился важного инструмента по поддержанию порядка. Он не мог эффективно контролировать положение в сто­лице.

Московские волнения принесли наибольшие политиче­ские выгоды боярам Шуйским. При любом безвластии эта семья неизменно оказывалась на поверхности. Так случи­лось после смерти Василия III и Ивана IV, а в дальней­шем после гибели Годунова и Лжедмитрия. Шуйские оли­цетворяли могущество русской аристократии. Они были сильны также своими связями в дворянской среде. Их тра­диционно поддерживало столичное население, и в особенности богатое московское купечество. Группировку Шуйских возглавлял Иван Петрович Шуйский, пользовавший­ся большой популярностью. Помимо регента, в Боярской думе сидели бояре Андрей, Василий и Дмитрий Иванови­чи Шуйские, а также боярин Василий Федорович Скопин-Шуйский.

Мир между Шуйскими и Годуновыми оказался недол­говечным. Знать спешила использовать ничем не прикры­тое поражение Бориса, чтобы окончательно избавиться от него. Шуйские инспирировали новое выступление земщины против Годуновых. Как русские, так и иностранные источники совершенно различного происхождения одина­ково свидетельствуют о том, что оппозиция пыталась на­вязать развод царю Федору и тем нанести смертельный удар влиянию Бориса. Земцы явились во дворец и подали Федору прошение, «чтобы он, государь, чадородия ради второй брак принял, а первую свою царицу отпу­стил во иноческий чин» (Попов А. Н. Изборник славянских и русских сочинений и ста­тей, внесенных в Хронографы. М., 1869, с. 187).

Прошение равнозначно было соборному приговору: его подписали регент князь Иван Шуйский и другие члены Боярской думы, митрополит Дионисий, епископы и вожди посада — гости и торговые люди. Чины требовали пострижения Ирины Годуновой, а следовательно, и удаления Бориса. Выступление земщины носило внушительный характер.

В молодости Федора угнетал страх перед отцовскими побоями. Но даже своенравному деспоту отцу не удалось принудить безвольного сына к разводу. Еще меньше шан­сон на успех имели бояре и митрополит, предпринявшие попытку вмешаться в его семейную жизнь.

13 октября 1586 г. митрополит Дионисий был лишен сана, пострижен в монахи и сослан в Хутынский монастырь в Новгороде. Его «собеседника» крутицкого архи­епископа Варлаама Пушкина заточили в новгородский Антониев монастырь. Опальные церковники получили возможность продолжать свои «беседы» в тиши и уеди­нении.

Семейные дела царя Федора не были единственным пунктом разногласий между сторонниками Годунова и боярской партией. Постоянные споры вызывали дела внешнеполитические. Знать выступала за более тесное сбли­жение с Речью Посполитой. Литовский канцлер Сапега в письмах из Москвы писал, что знатные бояре — сторонни­ки короля Батория. Переводчик Посольского приказа Заборовский в 1585 г. подтвердил эту информацию и допол­нил ее важными подробностями. Он тайно уведомил Ба­тория о том, что пропольскую партию в Москве возглав­ляют Шуйские, которые «очень преданы королю и все на­дежды возлагают на то, что своими владениями, как бы «отцы в ореоле», соседствуют с королевскими владения­ми» (Scriptores rerum polonicarum, t. XVIII, p. 424). Осведомленность чиновника московского диплома­тического ведомства не подлежит сомнению.

Об истоках польских симпатий Шуйских можно дога­даться. Московской знати импонировали политические порядки Речи Посполитой, ограничивавшие королевскую власть в пользу магнатов. Бояре не прочь были распро­странить подобные порядки на Руси и таким путем огра­ничить самодержавную власть царя.

Король Стефан Баторий знал о раздорах между веду­щими боярами и о народных возмущениях в Москве. В его переписке с иезуитом Поссевино можно встретить утверждения насчет того, что бояре и почти весь народ москов­ский, не желая терпеть деспотизм Годунова, ждут лишь польской помощи. Знатные московские эмигранты совето­вали королю не терять времени. Один из них, Михаил Го­ловин, заявил Баторию:

«Где [король] не придеть, тут все ево будет; нихто… против его руки не подымет» из-за роз­ни великой в боярах: «для розни и нестроения служити и битися нихто не хочет» (Центральный государственный архив древних актов, ф. 79, кн. 15, л. 629 об).

В конце 1586 г. в Польше начал работу сейм, который должен был обсудить и конкретизировать планы вторже­ния в Россию.

На пороге войны с Речью Посполитой Борис Годунов бросил вождям боярской оппозиции прямое обвинение в изменнических связях с врагами. Как стало известно в Литве, глубокой осенью 1580 г. он заявил в думе о том, что Андрей Шуйский ездил под видом охоты на границу и встречался там с литовскими панами. По слухам, бояри­ну удалось оправдаться. Но разбирательство в думе будто бы закончилось тем, что Годунов и Шуйский подрались и ранили друг друга.

По свидетельству осведомленных современников, не­довольные организовали заговор против Бориса. Австрийский посол Варкоч узнал о нем из уст самого Годунова. В отчете о беседе Варкоч писал:

«Душеприказчики (царя Ивана.- Р. С.) приобрели себе много тайных сообщников, особенно из горожан и купцов, для того чтобы внезапно напасть на Бориса и всех тех, кто стоит им поперек до­роги, убрать их, а в дальнейшем править по своей воле» (Haus-, Hof- und Staatsarchiv (Wien), Russland I, Fasz. 3, fol. 63).

Много лет Годуновы подвизались на поприще полити­ческого сыска. У них повсюду были глаза и уши. Правитель своевременно узнал о планах заговорщиков. Но он не в состоянии был помешать их действиям и, по словам Горсея, довольствовался тем, что окружил себя многочис­ленной охраной.

В последних числах декабря 1586 г. в пограничную ли­товскую крепость Витебск поступили сведения о крупных беспорядках в русской столице. Местный воевода направил своему правительству два письма с информацией об этих событиях. В первом письме он писал, что зачинщи­ком беспорядков был Андрей Шуйский, которому удалось договориться со Щелкаловым. Во втором письме имя Щелкалова не фигурировало. Согласно последней версии, во время нападения Шуйского на двор Годунова погибли сам Борис и другой большой боярин, а вместе с ними полегло до 800 человек (Archiwum glowny akt dawnych w Warszawie. Archiwun Radziwillow, dz. 5. N 11223). Приношу глубокую благодарность Б. Н. Фло­ре, ознакомившему меня с текстом писем С. Паца, Л. Сапеги и А. Бараковского.

Литовцы сочувствовали Шуйским и давно ждали из­вестий об их успехе. Потому они легко поверили тому, что Годунов погиб, а Щелкалов примкнул к мятежникам. Слухи такого рода окапались недостоверными. И все же донесения литовских разведчиков не были сплошным вы­мыслом. Одновременно с донесением из Витебска литовское правительство получило информацию о московских происшествиях из первых рук. Через своих представите­лей за рубежом Посольский приказ официально уведомил литовцев о ссылке боярина Андрея Шуйского в деревню и казни московских «торговых мужиков», которые «поворовали были, не в своиское дело вступилися». Как вид­но, в Москве произошел мятеж или была предпринята попытка мятежа с участием посадских людей. Разгромить двор Годуновых не удалось. Борис подготовился к отпору и противопоставил мятежникам внушительную силу.

Оправившись от пережитого страха, Годунов, чтобы запугать «чернь», приказал обезглавить у стен Кремля шестерых купцов. Многие посадские люди отправились в ссылку в Сибирь.

Санкции против Шуйских отличались удивительной мягкостью и резко контрастировали с мерами против вождей посада. Согласно официальным разъяснениям, князю Андрею не была объявлена опала, хотя он и принужден был покинуть столицу. Регента Ивана Шуйского отослали в его отдаленную вотчину город Кинешму.

В отсутствие Шуйских власти приступили к расследо­ванию причин и обстоятельств заговора. Розыск велся с применением обычных в то время средств. Участников за­говора брали на Пыточный двор и допрашивали с пристрастием. Некоторые из арестованных дворян, убедив­шись, что дело их проиграно, поспешили сменить знаме­на. Федор Милюков, служивший в свите Шуйских, подал донос. Следствие продолжалось много месяцев и дало в руки правительства важные улики, после чего за рубе­жом было сделано новое заявление по поводу дела Шуй­ских.

«…Князь Ондрей Шуйской с братьею,- гласила официальная версия,- учали перед государем измену де­лать неправду и на всякое лихо умышлять с торговыми мужики на всякое лихо, а князь Иван Петрович, им потакаючи, к ним же пристал, и неправды многие показал перед государем» ( Центральный государственный архив древних актов, ф. 79, кн. 18, л. 123 об).

Русские дипломаты не стали разъяс­нять полякам, в чем именно состояла измена Шуйских и их приверженцев — «мужиков». Однако в Москве власти открыто объявили о том, что заговорщики поддерживали тесные связи с польским правительством. Австрийский посол Варкоч писал в своем донесении из Москвы в 1589 г.:

«Душеприказчики (царя Ивана.- Р. С.) хотели (как ныне заявляет Борис) тайно сговориться с Польшей и включить Россию в ее состав; вообще имеются основательные подозрения, что все это вовсе не выдумки» (Haus-, Hof- und Staatsarchiv (Wien), Russland I, Fasz. 3, fol. 63).

Московские беспорядки побудили Годунова к реши­тельным действиям против боярской оппозиции. Страна оказалась на пороге новых политических потрясений. Весь горизонт, от края до края, затянули грозовые тучи. Однако удар грома последовал с запозданием.

Глава 3 ГОНЕНИЯ НА БОЯР

Поражение России в Ливонской войне надолго подорвало ее внешнеполитические позиции. Навязанная ей система мирных соглашений не гарантировала длительного и проч­ного мира. После смерти Ивана Баторий отказался под­твердить Ям-Запольское перемирие. Экспансионистские круги Швеции также лелеяли планы новых завоеваний в России. Но раздор из-за Ливонских земель мешал противникам Русского государства объединить свои усилия.

Военное ослабление России привело к тому, что крымцы возобновили набеги на Русь. Воеводы громили степня­ков в 1584 и 1586 гг. Мелкие стычки стали перерастать в более широкий вооруженный конфликт. В 1587 г. крым­ский хан послал в поход своих сыновей с 40 тыс. всадников. Царские войска своевременно выступили навстречу им и вынудили их повернуть вспять.

Кровавые междоусобицы в Бахчисарае дали русским повод к вмешательству в татарские дела. Сын свергнутого крымского хана, Мурат-Гирей, явился в Москву и был принят на царскую службу. Московское руководство упор­но помышляло о водворении в Крыму московского вассала. Подготовляя почву для осуществления этих планов, русские препроводили Мурат-Гирея в Астрахань и сосре­доточили там военные силы. По личному распоряжению Годунова в Астрахани была спешно сооружена мощная каменная крепость, одна из лучших и государстве. Рус­ские воеводы выстроили острог на Тереке и крепость на переволоке между Доном и Волгой. В честь Ирины Году­новой новый город на Волге получил наименование Ца­рицын. Военные приготовления на Нижней Волге и Се­верном Кавказе не оставляли сомнений в том, что Москва ждала военного столкновения с Османской империей и готовилась отразить врага.

Конфликт между Россией и Крымом благоприятство­вал завоевательным планам ее западных соседей. Баторий приступил к практической подготовке новой восточ­ной кампании. Однако в разгар затеянных военных приготовлений, в конце 1586 г., он умер.

В период польского бескоролевья русская дипломатия предложила избрать на трон Речи Посполитой царя Федора и объединить усилия двух государств в целях раз­грома турок и татар. В ходе избирательной кампании по­беду одержали шведский и австрийский кандидаты на престол. Борьба претендентов принесла успех наследнику шведского престола Сигизмунду III Вазе. Война с Рос­сией стала одним из главных пунктов внешнеполитиче­ской программы нового польского короля. Коалиция двух ее сильнейших противников, выигравших Ливонскую вой­ну, возродилась благодаря личной унии двух государств.

Московское правительство попыталось противопоста­вить польско-шведской коалиции союз с австрийскими Габсбургами. Годунов направил в Вену своего эмиссара Луку Паули. Вслед за тем в Москву прибыл австрийский посол Варкоч. Правитель пригласил его к себе в хоромы. Церемония как две капли воды походила на царскую аудиенцию. Во дворе от ворот до ворот стояла стража. Бо­рисовы дворяне «в платье золотном и в чепях золотных» ждали посла в зале. Австриец поцеловал руку Годунову, после чего вручил личное послание императора.

Годунов попытался убедить Варкоча в необходимости русско-австрийского военного союза и предложил частич­но покрыть военные расходы империи. В методах личной дипломатии Бориса обнаружились характерные особенно­сти. Предложенные венскому двору субсидии были столь велики, что напоминали поминки по крымскому хану.

Переговоры с австрийцами дали внешней политике Русского государства новую ориентацию. В Западной Европе назревало решительное столкновение между протестантской Англией и католическими Габсбургами. Нака­нуне испанского вторжения Лондон, искавший сближения с Москвой, направил в Россию посла Джильса Флетчера. Годунов придавал большое значение торговле с Англией и в 1587 г. подтвердил права англичан на беспошлинную торговлю в России, чем вызвал негодование московского купечества. Однако уже в 1588 г. он пересмотрел свою проанглийскую политику. Миссия Флетчера 1588-1589 гг. завершилась полным провалом. Московское правительство отклонило домогательства Англии.

Деятельность Годунова оказала заметное влияние на внешнеполитический курс страны. Боярская дума признала этот факт и в 1589 г. вынесла постановление, санк­ционировавшее личные сношения Бориса с австрийскими и испанскими Габсбургами, Англией и другими государ­ствами Западной Европы. Борис недолго упивался своими дипломатическими успехами. В Москве с запозданием узнали о том, что Австрия уже в марте 1589 г. подписала мирный договор с Речью Посполитой и взяла на себя обя­зательство не предоставлять никакой помощи России. Планы создания австро-русской коалиции оказались не­состоятельными. Политика «личной дипломатии» потер­пела неудачу. Россия лишилась потенциального союзника в лице Англии и не смогла преодолеть состояние между­народной изоляции.

Летом 1589 г. над страной нависла угроза вражеского нашествия. Шведский король Юхан III сосредоточил в Ревеле почти всю свою сухопутную армию, насчитывав­шую до 10 тыс. солдат, и флот из 40 кораблей. Туда же прибыл польский король Сигизмунд III. Союзники наме­ревались продемонстрировать русским свое военное пре­восходство и вынудить их к территориальным уступкам. Предполагалось вызвать царя Федора на границу и во вре­мя свидания вырвать у него согласие на передачу Швеции и Речи Посполитой главных пограничных крепостей — Смоленска, Новгорода, Пскова — и других русских земель. Фактически Юхан III и его сын готовились расчленить Русское государство.

Россия не располагала достаточными ресурсами, чтобы выдержать войну с вражеской коалицией. Финансы ее были подорваны, численность дворянского ополчения рез­ко сократилась. В начале Ливонской войны командование могло отправить в поход более 18 тыс. дворян, в конце войны — не более 10 тыс. Значительная часть земель, при­надлежавших помещикам, оказалась заброшенной. Старо­пахотные земли зарастали лесом. Прошло пять лет со вре­мени заключения мира, но лишь небольшая часть опустевшей пашни была возрождена к жизни. Губительные по­следствия аграрной катастрофы испытали на себе и кре­стьяне, и самые мелкие феодальные землевладельцы. Со­кратился фонд поместных земель. Процесс экономической стабилизации был приостановлен стихийными бедствиями, обрушившимися на страну в 1587-1588 гг. Неблагоприятные климатические условия погубили урожай. Цены на хлеб многократно повышались в Москве и Новгороде, Владимире и Холмогорах. Крестьяне искали спасения на плодородном Юге. Правительственные чиновники доноси­ли о многочисленных случаях дворянского «оскудения». Разорившиеся служилые люди и члены их семей бросали пустые поместья, шли в кабалу к боярам, изредка сади­лись на крестьянскую пашню, чаще питались подаянием. Недовольство низшего дворянства стало источником политического кризиса.

В связи с голодом 1588 г. осложнилось положение в столице. Толпы нищих и бродяг заполнили городские ули­цы. Народ винил в своих бедах Бориса Годунова, по-преж­нему олицетворявшего неправедную власть. Его бранили и втихомолку и открыто. Английский посол Флетчер ви­дел в 1588-1589 гг., как московская толпа жадно внима­ла пророчествам юродивого, поносившего Бориса.

«В на­стоящее время,- писал Флетчер в своих записках,- есть один в Москве, который ходит голый по улицам и восстановляет всех против правительства, особенно же Годуно­вых, которых почитают притеснителями всего государ­ства» (Флетчер Д. Указ. соч., с. 123).

К 1589 г. голод в стране кончился, но положение в Москве оставалось тревожным. С наступлением весны правительство, опасаясь уличных беспорядков, отдало приказ о размещении в городе усиленных военных наря­дов (Государственная Публичная Библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, собр. Эрмитажн., д. 390, л. 733).

В 1588-1589 гг. Москву будоражили слухи, крайне неблагоприятные для Бориса Годунова. Эти слухи были подхвачены и раздуты за рубежом.

В конце 1588 г. ватиканский посол в Кракове напра­вил в Рим две сенсационные депеши. Первая гласила, что «москаль» в ссоре велел наказать шурина палками, но Борис выхватил нож и нанес царю две раны, от чего тот опасно занемог. Вторая депеша содержала вовсе недосто­верный слух, будто Федор убит своими придворными (Годуновыми?).

Московские новости получили отражение в официаль­ной переписке литовского канцлера Сапеги. Источником информации для него послужил рассказ шляхтича, кото­рый нес пограничную службу и беседовал через границу с русской стражей. Московиты сообщили знакомому литвину следующее:

«Княгиня московская родила дочку. Но Годуновы, будучи недовольны, тайком взяли новорожден­ного сына у жены стрельца и положили на место дочери царицы. Один со стороны Годуновых, знавший об этом, выдал их в том как младшему князю Дмитрию, брату ны­нешнего московского государя, так и другим боярам. По­том это сообщили самому государю. За эти провинности своей жены государь приказал постричь ее в монахини. Боясь, что и с ними поступят так же, Годуновы, вероятно, как говорит [русская] стража, покололи самого государя» (Biblioteka Polskiej akademii nauk w Korniku, N 1539/13).

Прошло два месяца, и литовский подканцлер А. Бараковский направил польскому послу в Риме письмо с новыми захватывающими подробностями насчет московско­го скандала. Суть их сводилась к следующему. Когда царь Федор уехал из Москвы на богомолье в монастырь, цари­ца забеременела от кого-то другого, за что Федор хотел ее постричь в монахини. Брат царицы Борис Годунов из-за сестры поспорил с Федором. В споре царь ударил шурина посохом, а тот несколько раз пырнул Федора ножом. Здо­ровье царя плохое. Некоторые утверждают, будто вели­кая княгиня хотела отравить мужа, опасаясь, что ее по­стригут в черницы (Biblioteka Polskiej akademii nauk w Krakowie, Rkp. Jag. bibl., N 1136. Названные депеши были впервые разысканы в польском архиве Б. Н. Флорей).

Источником литовской информации были скорее всего клеветнические слухи, обильно распространявшиеся в Москве. Боярам не удалось избавиться от царицы Ирины Годуновой с помощью петиций на имя Федора. Тогда они попытались скомпрометировать ее с помощью злостных слухов. Благочестивую царицу обвинили разом в супру­жеской неверности, попытке подменить царского ребенка и намерении отравить мужа.

Клеветнические слухи подрывали престиж Годуновых. И прежде не обладавший популярностью Борис стал мишенью всевозможных нападок. Даже доброжелатели правителя не питали иллюзий насчет его будущего. Австрий­ский посол Варкоч писал в 1589 г.:

«Случись что с вели­ким князем, против Бориса снова поднимут голову его противники… а если он и тогда захочет строить из себя господина, то вряд ли ему это удастся».

Честолюбие Годунова восстановило против него бли­жайших союзников. Главный посольский дьяк Андрей Щелкалов был раздражен его бесцеремонным вмешатель­ством в дела дипломатического ведомства. В 1587 г. коро­лева Елизавета опрометчиво адресовала свое письмо разом обоим правителям — Годунову и Щелкалову. Борис тотчас же выразил неудовольствие и велел передать в Лондон, что непригоже «смешивать» его с дьяком, ибо в том есть «немалая поруха его княжескому достоинству и чести» (Толстой Ю. Первые 40 лет сношений между Россией и Англией. СПб., 1875, с. 286). Андрей Щелкалов сохранял известную популяр­ность в земщине и не желал признать превосходство Годунова. Беседуя с английским послом Флетчером в 1588 г., он заявил, что Борису «всякие дела государственные, о которых делах государство держитца, по… царскому при­казу все приказаны». Щелкалов недвусмысленно намекал на то, что Борис является таким же приказным человеком, как и он сам.

Соперничество соправителей приобрело открытые фор­мы и вылилось в кратковременную опалу Щелкалова в 1588 г. Спустя год австрийский посол Варкоч во время своего пребывания в Москве констатировал, что «Андрей Щелкалов больше не в чести, Борис Федорович совсем не благоволит к нему, за дьяком следят и не очень ему доверяют» (Haus-, Hof- und Staatsarchiv (Wien), Russland I, Fasz. 3, fol. 63).

В обстановке внутреннего и внешнего кризиса бояр­ская оппозиция вновь подняла голову. В доверительной беседе с Горсеем Борис жаловался на заговор Нагих и присоединившихся к ним Шуйских (Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1907, кн. 2, с 61). Бывшие опричники Нагие и великородные князья Шуйские принадлежали к противоположным полюсам политической жизни. Но и тех и других переполняла вражда к правителю. Наметившая­ся изоляция побудила Годунова прибегнуть к насильственному подавлению оппозиции. Репрессии были призна­ком крайней слабости правительства. По меткому замеча­нию В. О. Ключевского, московские летописцы верно по­нимали затруднительное положение Бориса при царе Фе­доре: оно побуждало бить, чтобы не быть побитым.

Первой жертвой годуновских репрессий стал регент Иван Петрович Шуйский. Преданный правителю дворя­нин князь Иван Туренин захватил боярина в его вотчине и увез под сильной охраной на Белоозеро. В Кирилло-Белозерском монастыре боярина насильственно постригли в монахи. Монастырь стал местом одновременного заточе­ния двух душеприказчиков Грозного.

Старец Иов Шуйский недолго жил в глухой северной обители. В конце 1588 г. по всей стране прошла молва о его смерти. Английский посол Джильс Флетчер, Джером Горсей, летописцы московские и псковские упомянули о том, что «великий боярин» был убит по приказу Бориса. Но кто может сказать, записали ли они достоверные сведения или клеветнические слухи? Рассеять сомнения по­могают подлинные документы, найденные нами в фондах Кирилло-Белозерского монастыря.

На страницах монастырских вкладных книг кириллов­ские монахи записали, что 12 ноября 1588 г. в их обитель прибыл пристав князь Туренин, а 28 ноября этот пристав внес большое денежное пожертвование на помин души князя Ивана Шуйского. «А корм на преставление его [князя Шуйского],- отметили старцы,- ноября в 16 день» (Государственная Публичная Библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, собр. Кирилло-Белозерского монастыря, № 78/1317, л. 69- 69 об). Очевидно, Туренин не мог пожертвовать деньги на опального без прямого царского повеления. Чтобы сне­стись с Москвой, ему нужен был самое малое месяц. Сле­довательно, распоряжение из столицы он не мог получить раньше середины декабря. Как же случилось, что Туре­нин «упокоил» душу опального в ноябре, на 12-й день по­сле его кончины? Неизбежно предположение, что правитель поручил Туренину не только привезти Шуйского на Белоозеро, но и убить его.

Бывшего опекуна задушили дымом, иначе говоря, от­равили угарным газом. Самый способ казни свидетельствовал о том, что Борис старался убрать соперника без лишнего шума и без огласки. В тех же целях он затеял маскарад пострижении. Казнь Шуйского можно назвать поистине «благочестивым» убийством. Московские госу­дари перед кончиной всегда надевали иноческое платье. Не всем это удавалось. Грозный сподобился пострижения уже после того, как испустил дух. По понятиям людей того времени, «ангельский образ» облегчал потусторон­нюю жизнь.

Сколь бы критической ни казалась ситуация, убийство Шуйского было продиктовано не трезвым политическим расчетом, а чувством страха. Пострижение регента покон­чило с его светской карьерой, ибо в мир он мог вернуться лишь расстригой. По словам Горсея, все оплакивали зна­менитого воеводу. Репутация Годунова была загублена окончательно. Отныне любую смерть, любую беду молва мгновенно приписывала его злой воле.

Младшие Шуйские, разосланные по своим деревням, подверглись гонениям вслед за регентом. Их взяли под стражу и отправили в тюрьму. Андрея заточили в Буй-городе, Василия — в Галиче, двух братьев оставили в Шуе-селе. В дворовых списках конца 1588 г. имеются по­меты о посылке приставов (Замыцкого, Окинфова, Выру­бова) к арестованным Шуйским.

Признанный глава антигодуновского заговора Андрей Шуйский внушал правителю наибольшие опасения, что и решило в конце концов его судьбу. Согласно семейным пре­даниям Шуйских, князя Андрея умертвили в тюрьме в июне 1589 г.

Немало знатных дворян подверглись гонениям заодно с Шуйскими. В монастырь попал видный боярин Федор Шереметев, «что с князем Иваном Петровичем Шуйским государю царю Федору изменял» (Барсуков А. П. Род Шереметевых, т. II. СПб., 1882, с. 8-9). Шереметев побывал в польском плену и присягал там на верность Баторию. Из­вестный воевода и ближний сподвижник регента Иван Крюк-Колычев попал в нижегородскую каменную тюрь­му. Пострадало также и немало дворян. По преданию, в связи с делом Шуйских попал в монастырь ростовский сын боярский Аверкий (Авраамий) Палицын, знамени­тый впоследствии писатель Смутного времени.

Преследования Шуйских и их приверженцев не покон­чили с оппозицией. Центром антигодуновской агитации оставался Углич — резиденция младшего сына Грозного. Раздор между московским и удельным дворами нарастал с каждым днем. Одним из последствий его был небольшой, но многозначительный эпизод, связанный с завещанием Грозного.

Не опубликованные до сих пор документы Венского архива приоткрывают краешек завесы, окутавшей исто­рию царского завещания. Первый из этих документов — донесение из Москвы Луки Паули. Этот австрийский подданный, долго живший в Москве, был послан Борисом в Вену и заинтриговал имперских чиновников рассказами о царском завещании, якобы касавшемся австрийского дома. Габсбурги отправили в Россию посла Варкоча, поручив ему во что бы то ни стало ознакомиться с завещанием. Ценой больших усилий Варкочу удалось получить необхо­димую информацию. Борис Годунов, писал он из Москвы, подавил раскрытый им боярский заговор, строго покарал повинных в крамоле душеприказчиков Грозного, а цар­ское завещание, как говорят, разорвал. Паули дополнил отчет посла драматическими подробностями. Он сообщил о скоропостижной смерти дьяка Саввы Фролова, перепис­чика завещания Грозного, которого, как можно было подозревать, отравили, чтобы царское завещание не стало известно (Haus-, Hof- und Staatsarchiv (Wien), Russland I, Kart. 4, fol. 97).

Трудно оценить достоверность австрийских данных. Налицо лишь внешнее совпадение фактов. Свидетель кончины Грозного Горсей подтверждает, что Грозный про­диктовал духовную ближнему дьяку Савве Фролову. В апреле 1588 г. завещание, как слышал Паули, еще су­ществовало в целости. Не позднее ноября следующего года австрийцы узнали о его уничтожении. Как раз в это время карьера дьяка Фролова оборвалась и его имя на­всегда исчезло из документов.

Уничтожение царского завещания, по тогдашним мер­кам, было делом неслыханным. Если это сделал Борис, то что толкнуло его на такой шаг? Может быть, опасность для него таили в себе те распоряжения Грозного, которые касались полномочий регентов и определяли права Дмит­рия, младшего брата Федора?

В случае смерти бездетного Федора царевич Дмитрий оставался единственным членом царствующего дома. Нагие понимали, что малолетний царевич может сесть на царство в любой момент, и по-своему готовились к этому, старательно поддерживая в нем неприязнь к советникам царя Федора. В характере Дмитрия, страдавшего эпилеп­сией, рано проявилась унаследованная от отца жестокость. Зимой мальчик лепил снежные фигуры и называл их име­нами ближних бояр. Окончив работу, он принимался лихо рубить им головы, приговаривая: «Это Мстиславский, это Годунов». В Москве детские «глумления» царевича вызы­вали неудовольствие и страх. Взаимные подозрения до­стигли предела. Угличский двор распространял повсюду слухи, будто родственники Федора, рассчитывавшие запо­лучить трон в случае его бездетной смерти, пытались «окормить» Дмитрия зельем. Слухи эти записал в 1588-1589 гг. английский посол Флетчер. Они оказались столь живучи, что попали на страницы поздних русских летописей XVII в.

Московский двор не остался в долгу. Ранее 1589 г. вла­сти разослали но всем церквам приказ, воспрещавший упоминать на богослужениях имя Дмитрия па том основании, что он зачат в шестом браке, а следовательно яв­ляется незаконнорожденным. Такой приказ, утверждал английский посол, отдал священникам сам царь вследст­вие происков Бориса Годунова. Церковные правила строго воспрещали православным вступать в брак более трех раз. При жизни Грозного никто не смел усомниться в за­конности его последнего брака. После его кончины все из­менилось. Родне Дмитрия оставалось надеяться на царское завещание. Отцовское благословение само по себе утверждало взгляд на царевича как на законного наслед­ника престола. Уничтожение завещания лишило претен­зии угличского князя юридической базы.

Неизвестно, в самом ли деле Нагие устраивали загово­ры с Шуйскими, как то утверждал Годунов. Во всяком случае и те и другие подверглись преследованиям почти одновременно. Не позднее 1588 г. власти арестовали и за­точили в монастырь Петра Нагого, сына любимца Гроз­ного Афанасия Нагого. Считалось, что самого Афанасия Нагого убили сразу после смерти Ивана IV. На самом деле в «дворовом» списке царя Федора можно обнаружить сведения о том, что в 1588 г. его держали под арестом в Ярославле. Приставом у него был дворянин Жеребцов, доверенное лицо Бориса.

Политика Годунова не пользовалась достаточной попу­лярностью. Она постоянно наталкивалась на глухое сопротивление в среде удельной и боярской знати. Неудивительно, что власти добивались ослабления политическо­го могущества аристократии. В конце 80-х годов казна конфисковала удельные владения ливонской королевны Марии Старицкой, троюродной сестры царицы Марии На­гой. Королевну вынудили принять пострижение и уда­литься с малолетней дочерью в монастырь. Царицу Марию Нагую ограничили в правах, а находившееся в ее владе­нии Угличское удельное княжество подчинили контролю московской приказной администрации, направив туда дья­ка Михаила Битяговского. У царя Симеона Бекбулатовича отняли титул великого князя Тверского и отобрали твер­ской удел. Князья Воротынские сохранили свои владения, но им не разрешено было жить в Москве. Помимо удель­ной знати, гонениям подверглись князья Голицыны и Ку­ракины, нетитулованная старомосковская знать Шереме­тевы и Бутурлины. «Великих» Морозовых, Яковлевых, Колычевых правитель многие годы не допускал в Бояр­скую думу.

Раздор Бориса с боярами, недовольство «скудеющих» дворян и городские восстания вызвали к жизни политику, некоторыми чертами напоминавшую опричнину. Современники живо почувствовали опасность. Один из них под­робно описал опричные меры Ивана IV против знати и тут же отметил, что подобные средства употребляют ныне Годуновы ради того, чтобы истребить и унизить знатней­шее дворянство. Деятельность Бориса в самом деле при­обрела отчетливый антибоярский характер. Но столкнове­ние со знатью все же не привело к повторению опрични­ны. Воспитанник Грозного смог одолеть бояр без новой опричнины, потому что имел возможность воспользовать­ся ее плодами. Еще больше он обязан был своим торжест­вом успехам политической централизации, достигнутой к концу XVI столетия. Без поддержки окрепшего приказ­ного аппарата управления Годунову едва ли удалось бы справиться с всплеском аристократической реакции.

Показания современников насчет возрождения оприч­ных порядков при Борисе следует признать ошибочными. Своеобразие политического курса Годунова состояло в том, что он отказался от услуг преторианцев — привиле­гированного охранного корпуса (из рядов которого сам вышел) — и пытался найти более прочную опору во всей массе дворянства.

Автор обширного сочинения о России Джильс Флетчер писал, что русское правительство облагает невыносимыми налогами все сословия, а дворяне и духовенство мирятся с этим, перекладывая бремя податей на плечи простолю­динов. Английский правовед, как видно, глубоко проник в тайны налоговой системы Московии. Свой рассказ Флет­чер завершал словами о том, что «купцы и мужики (так называется простой народ) с недавнего времени обреме­нены большими и невыносимыми налогами» и что притес­нителями всего государства почитают в Москве Годуно­вых (Флетчер Д. Указ. соч., с. 127).

Слова Флетчера находятся в вопиющем противоречии с разъяснениями Посольского приказа насчет податной политики Годунова. В то самое время, когда Лондон опуб­ликовал записки своего московского посла, русские дип­ломаты в Польше выступили с заявлением о том, что Бо­рис не только даровал народу правосудие, но и освободил его от разорительных налогов и повинностей. По всей стране, «что ни есть земель всего государства,- заявляли послы за рубежом,- [Борис] все сохи в тарханех учинил во льготе, даней никаких не емлют, ни посох ни х какому делу» ( Центральный государственный архив древних актов, ф. 79, кн. 22, л. 29).

В период с 1583 по 1588 г. податной оклад номинально вырос в полтора раза. Низшие сословия никаких особых льгот не получили. Очевидно, приказные руководители имели в виду мероприятия Годунова, затронувшие исклю­чительно высшие сословия.

В отличие от крупных привилегированных землевла­дельцев, мелкие помещики не пользовались финансовыми льготами и должны были платить в казну подати со всех принадлежавших им поместных земель. Такой порядок не был обременителен для дворянства, пока удельный вес барской запашки в поместье был ничтожен. «Великое разорение» привело к тому, что мелкое поместье обезлюдело и значительную часть дохода рядовой служилый человек стал получать с приусадебной пашни. Но барская пашня плохо кормила, пока ее облагали податями наравне с кре­стьянской. Взыскание налогов с усадебной пашни вконец разоряло служилую мелкоту. Дворяне роптали. И прави­тельство осознало, что без серьезных уступок низшему дворянству оно не достигнет прочной стабилизации. Заяв­ления Посольского приказа имели под собой фактическую основу. Служилые люди в самом деле получили от Году­нова финансовые льготы. Казна стала «обелять» (осво­бождать) от податей усадебную запашку помещиков, нес­ших военную службу. Неизвестно, когда эта мера приобрела общегосударственное значение, но то, что она широ­ко практиковалась уже в начале 90-х годов, с очевидностью доказывают платежные книги Бежецкой пятины. (Бежецкая пятина примыкала к Новгороду с юго-востока.)

Налоговая политика Годунова носила отчетливый сословный характер. Мелкопоместные дворяне рассматрива­ли предоставленные им льготы как очень значительные. Необлагаемая барская пашня гарантировала им пропитание и спасала от нищенской сумы при неблагоприятной ситуации. Но было бы неверно думать, что новая налоговая политика ориентировалась исключительно на низшее дворянство. Казна освобождала от податей тем большие участки барской пашни, чем большим поместьем владел дворянин. Таким образом, реформа податной системы при­несла среднему дворянству еще большие выгоды, чем мелкому.

Некогда Пересветов поучал царя Ивана, что он должен относиться к «воинникам», как отец к детям: «что царьская щедрость до воинников, то его и мудрость». При Федоре служилое сословие было уверено в этом так же, как и при Иване. Оно все настойчивее заявляло о своих нуж­дах. Правящие верхи не сразу откликнулись на их тре­бования.

Боярское правительство начало с уничтожения тархан­ных привилегий крупных землевладельцев. На словах эта мера продиктована была заботой о «скудеющем» дворянстве. На деле она вела к обогащению главным образом казны. Выбившись наверх, Борис постарался забыть о своем скромном происхождении и не сразу пришел к продворянской ориентации. Поворот в его внутренней поли­тике был ускорен раздорами с боярской аристократией и упадком дворянскою ополчения. «Обеление» дворянских земель и подготовительные шаги к закрепощению крестьян показали, что формирование нового курса в основ­ных чертах завершилось. Податная реформа имела исклю­чительно важные социальные последствия. Она впервые провела четкую грань между высшими, привилегирован­ными, сословиями феодальных землевладельцев и низ­шим, податным, сословием зависимых крестьян.

Глава 4 УЧРЕЖДЕНИЕ ПАТРИАРШЕСТВА

Антифеодальные восстания, распри между боярами и полная недееспособность царя Федора ослабили самодержавную систему управления. Раздор между светской и ду­ховной властями и низложение митрополита Дионисия усугубили кризис. Монастыри не желали мириться с на­ступлением на их податные привилегии. Оказавшись в затруднительном положении, правительство стремилось сгладить противоречия и избежать новых столкновений с руководителями церкви. Борису Годунову удалось возвести на митрополичью кафедру своего ставленника Иова. Но новый митрополит не пользовался авторитетом и популяр­ностью. Бояре и духовенство не простили ему опричного прошлого.

«История» святейшего патриарха рассказывает, что первый духовный чин Иов получил в Старице «благоразсмотрепкем» благочестивого царя Ивана. Можно установить, что произошло это в разгар казней, когда Иван сде­лал Старицу своей опричной резиденцией и произвел там «перебор людишек». Место игумена старицкого Успен­ского монастыря оказалось вакантным, и Иов занял его. Бу­дучи человеком посредственных способностей, опричный игумен не смог сделать быструю карьеру, несмотря на то что находился постоянно на виду у Грозного. Лишь в 1581 г, он получил коломенское епископство и, казалось бы, достиг предела своих возможностей. Однако с прихо­дом к власти Годунова все переменилось. Иов стал архиепископом, а через несколько месяцев митрополитом. В отличие от «мудрого грамматика» Дионисия новый руково­дитель церкви не блистал образованием и умом. Заменой талантов ему служила преданность Борису. А кроме того, Иов мог выразительно и без запинки читать наизусть длиннейшие молитвы, «аки труба дивная, всех веселя и услаждая» (Русская историческая библиотека, т. XIII. СПб., 1909, с. 928).

Борис готов был употребить любые средства, чтобы уп­рочить престиж Иова. Без авторитетного руководства цер­ковь не могла вернуть себе то влияние, которым пользовалась в былые времена. Между тем обстановка острого социального кризиса требовала возрождения сильной цер­ковной организации. В такой ситуации светская власть вы­ступила с инициативой учреждения в России патриарше­ства.

Безвозвратно минуло время, когда вселенская право­славная церковь, возглавляемая царьградским патриархом, рассматривала русскую митрополию как второстепен­ную, периферийную, епархию. Падение Византийской им­перии привело к перераспределению ролей. Некогда могу­щественная византийская церковь пришла под властью турок-завоевателей в полный упадок, в то время как русская церковь достигла высшего расцвета. В Московском цар­стве митрополиты располагали несравненно большими возможностями и богатствами, чем константинопольский патриарх под властью иноверцев. Положение младших патриархов в Александрии и Антиохии было вовсе бедственным. В XVI в. восточные патриархи все чаще обра­щались в Москву за вспомоществованием. Число просите­лей росло из года в год.

Новая реальность получила отражение в сочинениях русских книжников, сформулировавших доктрину «Мо­сква — третий Рим». Гибель второго Рима (Византии), ут­верждали они, превратила Московское царство («третий Рим») в главный оплот православия. Со временем идео­логи сильной церкви дополнили эту доктрину новыми рассуждениями: если Россия, стала средоточием всемирного православия, ее церковь должно возглавлять лицо, имею­щее высший духовный сан, подле православного самодержца должен стоять патриарх, как было в Констан­тинополе.

Столпы православной церкви Востока нимало не сочувствовали русским проектам, но не хотели открыто отклонить их. Торг из-за патриаршего сана сулил большие выгоды. При царе Федоре в Москву приехал антиохийский патриарх Иоаким с обычной просьбой о субсидии. Его при­няли с большим почетом, но, прежде чем вести разгово­ры о деньгах, предложили обсудить вопрос об учреждении в России патриаршей кафедры. Иоаким весьма неохотно обещал передать пожелания московитов вселенскому собору. После отъезда Иоакима в Москву прибыл гонец кон­стантинопольского патриарха Феолита. Греки явно не же­лали вести с московитами письменные переговоры по делу о патриаршестве. В своей грамоте Феолит писал преиму­щественно о финансовых затруднениях. Но на словах его гонец передал, что вселенские патриархи собираются решить московское дело в ближайшее время.

Сношения с Константинополем вступили в новую фазу после того, как Феолит был низложен турками, а его ме­сто занял Иеремия. Новый глава вселенской церкви отправился в Москву собственной персоной. В Москве не знали о смене церковного руководства и заподозрили было Иеремию в самозванстве. Греки без особого труда рассеяли подозрения и 21 июля 1588 г. были приняты в Кремле. Иеремию представили царю, затем отвели в осо­бую палату для беседы с глазу на глаз с Борисом Годуновым и Андреем Щелкаловым. Беседа выявила крайне не­приятные факты. Русские ждали, что патриарх привез с собой постановление вселенского собора. Оказалось же, что дело не сдвинулось с мертвой точки.

Московские переговоры затянулись более чем на пол­года. Ход их получил в источниках неодинаковое освеще­ние. Наибольшие отступления от истины допустили московские церковные писатели. Они утверждали, будто на патриарх привез в Россию благоприятное решение вселен­скою собора (Шпаков А. Я. Государство и церковь в их взаимных отношениях в Московском государстве. Одесса, 1912, с. 140). Официальный отчет, составленный Посоль­ским приказом, излагал историю переговоров с большими купюрами. С византийской стороны в переговорах участвовали помощники патриарха — митрополит Иерофей и архиепископ Арсений. Они выдвинули свои версии москов­ских переговоров, не совпадавших между собой.

Архиепископ элассонский Арсений задался целью прославить, патриарха Иеремию, и заодно воспеть щедрость царя. Московские впечатления он изложил в стихах, по­скольку все виденное, по его словам, не поддавалось описанию в прозе (Вестник Европы, 1820, № 19, с. 22-23). Каковы же были истоки его вдохновения? Об этом можно догадываться.

Когда патриарх Иеремия удостоился аудиенции в Кремле, царь щедро одарил всех его спутников, за исключением одного Арсения. Такая немилость объяснялась тем, что последний уже был однажды в Москве и получил большую сумму на помин души царя Ивана, но распоря­дился деньгами не так, как следует. Порядочные поминки архиепископ мог справить лишь в своей епархии, а между тем, покинув Русь, он остался в неприятельской Литов­ской земле ( Шпаков А. Я. Указ. соч., с. 109).

Неудивительно, что при втором появлении в Москве Арсения встретили холодно, даже враждебно. В ходе открывшихся переговоров византиец сумел вер­нуть себе расположение московитов. На прощальной ауди­енции царь сказал ему:

«Твердо надейся, что я никогда не оставлю тебя без помощи: многие города с их областями я тебе поручу, и ты будешь управлять ими в качестве епи­скопа» (Вестник Европы, 1820, № 19, с. 74).

Неожиданная милость царя объяснялась, види­мо, тем, что Арсений оказал ему важные услуги. Он помог русским довести до благополучного конца переговоры об учреждении патриаршества, а затем выехал в Константи­нополь, где Иеремии предстояло не очень приятное объ­яснение со вселенским собором. Сочинение Арсения по­могло патриарху выйти из затруднительного положения.

Арсений выступил как апологет Иеремии, митрополит Иерофей — как критик. Иерофей включил отчет о москов­ских переговорах в текст составленного им Хронографа. Его краткая, лишенная литературных красот заметка от­личалась большей достоверностью, нежели стихотворные сочинения Арсения (Терновский Ф. Изучение византийской истории и ее тенденци­озное приложение к Древней Руси. Киев, 1875).

По словам Иерофея, подлинной причиной путешествия патриарха Иеремии в Москву были долги константинопольского патриаршества. Переговоры по поводу субсидий сразу зашли в тупик, поскольку русские власти потребо­вали предварительно решить вопрос об учреждении у них патриаршества.

Появление Иеремии в Москве поставило московское правительство перед выбором. Оно могло либо отпустить патриарха без субсидий и тем самым утратить все возмож­ности, связанные с первым посещением Руси главой все­ленской церкви; либо одарить патриарха богатой милосты­ней (но история Иоакима показала, что полагаться на словесные обещания византийцев нельзя); либо, наконец, задержать Иеремию и заставить его уступить. В Москве избрали последний путь. На то были особые причины.

Когда патриарх Иеремия и его спутники, митрополит Иерофей и архиепископ Арсений, по дороге в Москву про­езжали через польские земли, канцлер Я. Замойский при­гласил их к себе в Замостье и попытался прозондировать почву относительно перенесения патриаршего престола из Константинополя в Киев, находившийся тогда в пределах

Речи Посполитой. После беседы с Иеремией канцлер за­писал:

«Мне показалось, что он всему этому не чужд» (Шмурло Е. Россия и Италия, т. 2, вып. 1. СПб., 1908, с. 167).

Благодаря услужливости Арсения о беседе с канцлером узнали в Москве. Сообщение встревожило русское прави­тельство и побудило его к энергичным действиям. Решив задержать византийцев на длительное время, московские власти первым делом постарались надежно изолировать их от внешнего мира. Приставы и стража никого не пу­скали к Иеремии. Да и самому ему запретили покидать двор. Даже на базар патриаршие люди ходили со страж­никами.

Греков держали как пленников, но при этом обраща­лись с ними самым почтительным образом и предоставили им всевозможные блага. Патриарху отвели просторные хоромы, убранные по-царски и пригодные для постоянных богослужений. Из дворца ему доставляли изысканную еду и обильное питье — три кружки хмельного меда: бояр­ского, вишневого и малинового, ведро паточного меда и полведра квасу. Между тем властители Кремля более не вызывали к себе византийцев и словно окончательно забы­ли про них.

Сколь бы тяжким ни казалось московское гостеприим­ство, Иеремия по-своему ценил его. Испытав превратности судьбы, столкнувшись с предательством епископов, про­изволом иноверцев-завоевателей, изгнанный из собствен­ной резиденции и ограбленный, престарелый патриарх не прочь был даже сменить Константинополь на Москву.

Однажды Иеремия, беседуя с ближайшими советника­ми, заявил, что не хочет учреждать в Москве патриаршество, «и гели бы и хотел, то сам остаться [здесь] патриар­хом». Записавший его слова митрополит Иерофей замечает, что в окружении Иеремии были «люди недобрые и нечестные, и все, что слышали, они передавали толмачам, и те доносили самому царю» (Терновский Ф. Указ. соч., с. 72).

Говоря о нечестных советниках, Иерофей имел в виду архиепископа Арсения, выступившего горячим сторонником московского проекта.

Как только властям стало известно о пожелании пат­риарха, они прибегли к хитрой уловке. Иеремии постара­лись внушить, что его ждет в Москве блестящее будущее. «Владыко, если бы ты захотел и остался здесь, мы бы имели тебя своим патриархом». Но подобные заявления исходили не от царя и бояр, а лишь от приставов, сторожив­ших патриарха. Иеремия попал в расставленную ему ловушку и, не ожидая официального приглашения, сказал приставам:

«Остаюсь!».

Тайная дипломатия Годунова, казалось, дала свои плоды, и вопрос немедленно был перенесен в Боярскую думу. Объявив о согласии Иеремии, царь Федор выдвинул ряд условий. «Будет похочет быти в нашем государстве цареградский патриарх Иеремия,- читал дьяк царскую речь,- и ему быти патриархом в начальном месте во Володимире, а на Москве бы митрополиту по-прежнему; а не похочет… быти в Володимере, ино на Москве учинити патриарха из московского собору» ( Шпаков А. Я. Указ. соч., с. 117-118).

Условия продумал, разумеется, не слабоумный Федор, а правитель Годунов. Смысл его проекта сводился к сле­дующему. Иеремии дозволялось основать свою резиденцию в захолустном Владимире с тем, чтобы фактически гла­вой московской церкви остался митрополит Иов. Очевид­но, Борис не собирался жертвовать своим приятелем. Он сам известил Иеремию о решении Боярской думы. Архи­епископ Арсений описал его посещение как очевидец.

У великого боярина, замечает грек, был смущенный вид, когда он «не без страха, но почтительно и в порядке» приступил к изложению существа дела. Борис так ловко повел беседу, что патриарх, весьма тронутый приятными словами, почти согласился на все его предложения. Но члены свиты Иеремии обратили внимание патриарха на то, что ему придется жить во Владимире, а не в Москве. «Л Владимир хуже Кукуза!» ((Армянский городок Кукуз считался местом заточения Иоанна Златоуста.) Терновский Ф. Указ. соч., с. 72).

В конце концов патриарх заявил, что согласен основать свою резиденцию только в Москве, «занеже патриархи бывают при государе всегда, а то что за патриаршество, что жити не при государе, тому статься никак невозмож­но» (Шпаков А. Я. Указ. соч., с. 120). Выслушав окончательное мнение Иеремии, Борис сказал, что в московские патриархи должен быть постав­лен кто-нибудь из русских. Но константинопольский пат­риарх отклонил и эту просьбу, сославшись на то, что волен распоряжаться только своей кафедрой. «Не будет законным,- сказал он,- поставить другого, если мне самому не быть на двух кафедрах». По словам очевидцев, прави­тель покинул патриаршее подворье чрезвычайно опечаленным.

Проиграв дипломатическую игру, московиты решили воздействовать на греков иными способами. Годунов предпочел на время покинуть сцену. «Черную работу» взялись исполнить братья Андрей и Василий Щелкаловы. Дьяки попытались купить согласие патриарха щедрыми посула­ми. Они обещали ему дорогие подарки, богатое содержа­ние, города и области в управление (?). В то же время Иеремии дали понять, что его не отпустят из Москвы, пока он не уступит. Под конец с греками заговорили язы­ком диктата. Когда митрополит Иерофей отказался под­писать грамоту «о поставлении» Иова, Андрей Щелкалов пригрозил утопить его в реке.

Борис не мог допустить срыва переговоров, получивших широкую огласку, и старался закончить их как можно скорее. Боярская дума вторично собралась в царских па­латах и окончательно отклонила просьбу Иеремии о «по­ставлении его патриархом на Москве». Решено было еще раз «посоветовать» с Иеремией о возведении в сан патри­арха Иова. Бояре распорядились взять у Иеремии «чин» поставления патриархов и учредить новые митрополичьи, архиепископские и епископские кафедры еще до того, как дума получила формальное согласие патриарха.

13 января 1589 г. Годунов и Щелкалов уведомили Ие­ремию обо всех предпринятых ими шагах. Беседа длилась долго. Как повествует официальный отчет, «патриарх Иеремия говорил о том и советовал много с боярином с Борисом Федоровичем».В результате патриарх уступил по всем пунктам, выставив единственное условие: чтобы его самого «государь благочестивый царь пожаловал от­пустил». Греки капитулировали ради того, чтобы вырваться из московского плена. «В конце концов,- повествует Иерофей,- хотя и не по доброй воле, Иеремия рукополо­жил патриарха России».

Архиепископ Арсений пишет, будто в переговорах с Иеремией с самого начала участвовало московское духовенство. Источники опровергают эту благочестивую легенду. Власти созвали священный собор после завершения трудных переговоров. Борис Годунов не считал нужным со­ветоваться с «государевыми богомольцами» по поводу выбора кандидата на патриарший престол.

Иеремия представил властям подробное описание цере­мониала поставления патриарха. В соответствии с обычаем, царю и священному собору предстояло выбрать «втаи» трех кандидатов в патриархи. После этого царь должен был утвердить на высокий пост одного из них.

Такой порядок выборов главы церкви показался моско­витам неудобным. По настоянию Иеремии они все же согласились провести «тайные» выборы, но на деле вся про­цедура свелась к чистой формальности. Власти расписали сценарий избирательного собора до мельчайших деталей, включая «тайну» выборов. В соответствии со сценарием Иеремии полагалось провести «тайное» совещание с мо­сковскими епископами, после чего «избрати трех… митро­полита Иова всеа России, архиепископа Александра нов­городского, архиепископа ростовского Варлаама». «По­том,- говорилось в наказе,- благочестивый царь Федор изберет из тех трех одного Иова митрополита… в патри­архи» (Там же, с. 156). Иеремия беспрекословно выполнил все предписания Годунова относительно «тайны» выборов и 26 января 1589 г. возвел Иова на московский патриарший престол.

Греки надеялись, что теперь-то их отпустят на родину. Но им велели ехать на молитву в Троице-Сергиев мона­стырь. По возвращении они настоятельно просили отпу­стить их в Царьград. Правитель отклонил просьбу под тем предлогом, что ехать весною неудобно: плохи дороги. Но­вая задержка греков была вызвана тем, что в Москве взя­лись за составление «соборного» постановления об учреж­дении патриаршества. Собор, будто бы выработавший этот документ, в полном составе едва ли когда-нибудь заседал. В числе участников собора грамота называла Иеремию и Иерофея. Но, по свидетельству Иерофея, грекам на под­ворье принесли готовую грамоту, которую они не могли понять из-за отсутствия перевода. Угрозы заставили Иеро­фея подписать грамоту, но он тут же посоветовал патри­арху тайно наложить на грамоту заклятье.

Пробыв в Москве без малого год, патриарх 19 мая по­лучил наконец разрешение выехать на родину. Правитель не пожалел казны, чтобы одарить освобожденных плен­ников. Не скрывая восхищения, Арсений писал, что ве­ликий царь и царица обогатили их всех. Что касается суб­сидий на строительство новой резиденции патриарха в Константинополе (за этим Иеремия и приезжал на Русь), то выдачу ее откладывали до последнего момента. Только после отъезда Иеремии Годунов «помянул» царю о забы­том ходатайстве, после чего вдогонку грекам послали тысячу рублей на новую патриаршую церковь.

По случаю учреждения патриаршества в Москве устро­или грандиозный праздник. Во время крестного хода новопоставленный патриарх выехал верхом на осле из Фроловских ворот и объехал Кремль. Осла вел Борис Годунов, Процессию сопровождала толпа.

После восшествия Иова на патриарший стол власти составили так называемую утвержденную грамоту о его избрании. Она заключала в себе указание на историческую роль Русского государства как оплота вселенской право­славной церкви. «Ветхий Рим,- значилось в грамоте,- падеся аполинариевой ересью… второй же Рим, иже есть Константинополь… от безбожных турок обладаем, твое же, о благочестивый царь, великое российское царствие — третий Рим — благочестием всех превзыде, и вся благоче­стивая царствие в твое едино собрана, и ты един под небесем, христианский царь, именуешись в всей вселенной, ко всех христианех…» (Собрание государственных грамот и договоров, ч. II. М., 1819, с. 93).

В течение многих лет русские книжники излагали тео­рию «Москва — третий Рим» в сочинениях неофициального толка. Претендовавший на неограниченную власть Иван IV не принял ее из-за тенденций к возвеличению цер­ковного авторитета. После Грозного успехи централизации окончательно определили подчиненное место церкви в сис­теме Русского государства. Союз между митрополитом Дионисием и боярской оппозицией оказался кратковре­менным эпизодом, завершившимся низложением главного духовного пастыря. Иов окончательно подчинил церковь целям светской власти. При нем теория «Москва — третий Рим» впервые получила отражение в авторитетных пра­вительственных документах и, таким образом, преврати­лась в официальную доктрину. Метаморфоза совершилась не без участия ближайшего окружения правителя. Дядя Бориса Дмитрий Годунов разослал монастырям церковные книги, снабженные записью об их изготовлении «в богохранимом и преименитом и в царствующем граде Москве — в третьем Риме, благочестием цветущу».

Какое значение имела теория «Москва — третий Рим» в тот момент, когда она приобрела официальное призна­ние?

Можно ли считать, будто Москва при Годунове выступила с претензиями на роль центра новой мировой империи, преемницы древнего Рима и Византии? Такое тол­кование было бы совершенно неверным. В итоге Ливонской войны Россия пережила сокрушительное военное пора­жение. После войны ее правительство выдвинуло на пер­вый план задачу обороны границ и возвращения русских территорий, утраченных после военной катастрофы.

Можно было бы предположить, что доктрина «Моск­ва — третий Рим» выражала претензии русской церкви на руководство всемирной православной церковью. Но и та­кое предположение было бы неосновательным.

Доктрина «Москва — третий Рим» при всей ее претен­циозности выражала преимущественно стремление ликвидировать неполноправное положение Москвы по отноше­нию к другим центрам православия. Учреждение патриар­шества укрепило престиж русской церкви и отразило но­вое соотношение сил внутри вселенской православной иерархии.

Современники расценивали реформу церкви как пер­вый крупный успех Бориса Годунова. «… Устроение ее (церкви.- Р. С),- писал дьяк Тимофеев,- бысть начало гордыни его». Учреждение патриаршества действительно стало важной вехой в карьере Бориса. Политика возвыше­ния национальной церкви удовлетворила тщеславие под­данных и доставила Годунову некоторую популярность. Раздача вновь учрежденных церковных постов склонила на его сторону высших иерархов церкви. Первый успех был особенно дорог Борису. Полоса тягостных тревог, уни­зительного бессилия и сокрушительных неудач, казалось, уходила в прошлое.

Глава 5 ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ УСПЕХИ

Правительство Годунова продолжило внешнеполитический курс Грозного в балтийском вопросе. Но оно воздержива­лось от активных действий в Прибалтике, пока существовала опасность союза Польши и Швеции. Как только эта опасность утратила реальный характер (из-за войны с та­тарами и турками Речь Посполитая уклонилась от уча­стия в антирусской коалиции), Россия немедленно нанесла Швеции удар. Она намеревалась вернуть себе захваченные шведами русские земли, а главное, возродить «нарвское мореплавание». Русское командование использовало для наступления все имевшиеся в его распоряжении силы. Кроткий царь Федор самолично повел в поход свои рати. Руководившая мужем царица Ирина сопровождала его от Москвы до Новгорода.

В январе 1590 г. русские полки заняли Ям, блокировали Копорье и продвинулись к Нарве. Близ Нарвы воевода князь Дмитрий Хворостинин разгромил выступившие навстречу шведские отряды. Руководство осадой враже­ской крепости взял в свои руки Борис Годунов. Недобро­желатели тотчас заподозрили его в предательстве. Царь, утверждали они, только потому не смог отнять Нарву у «немцев», что «Борис им норовил». На самом деле распоряжения Годунова под стенами Нарвы объяснялись не его симпатиями к неприятелю, а полным отсутствием бое­вого опыта. По словам очевидцев, Борис приказал скон­центрировать огонь на крепостных стенах, чтобы пробить в них бреши, «а по башням и по отводным боем бити не давал» (Псковские летописи, вып. 2. М., 1955, с. 264). Башенная артиллерия противника не была своевременно подавлена и нанесла штурмующим огромные потери. За неумелое руководство осадный корпус заплатил под стенами Нарвы дорогую цену.

19 февраля русские предприняли генеральный штурм. Располагая громадным численным перевесом, они атаковали крепость разом в семи пунктах. Колонна, устремив­шаяся в главный пролом, насчитывала более 5 тыс. вои­нов, включая тысячу казаков и почти 2 тыс. стрельцов. Но шведам удалось отразить их натиск. Обе стороны понесли большой урон. Русское командование готовилось ввести в бой свежие силы. Шведы же не могли восполнить свои по­тери. Крепостной гарнизон был обескровлен. Нарвское командование утратило веру в благополучный исход борьбы и, не дожидаясь повторного штурма, запросило мира.

Положение шведов было таково, что стремительный натиск мог решить судьбу крепости в считанные часы. Но Борис, оказавшись во власти военной стихии с ее неиз­менным спутником — риском, не чувствовал уверенности. Он предпочел путь переговоров, надеясь склонить шведов к капитуляции. Шведское командование пыталось затя­нуть переговоры. Если бы это удалось, русские оказались бы в трудном положении. Зима была на исходе. Лед на реке Нарове стал портиться: поверх льда появились та­лые воды. Река могла разъединить силы армии, распола­гавшейся по ее берегам. Борис вскоре убедился, что ни­какое красноречие не заставит шведов сдать крепость. В такой ситуации он велел своим представителям вновь «съехатца (со шведами.- Р. С.) и покачати их (поуговаривать.- Р. С.) про Ругодив», после чего заключить пере­мирие на условиях противника (Разрядная книга 1475-1598 гг. М., 1966, с. 427). Осторожность, сделавшая Годунова неуязвимым на поприще политических интриг, не оправдала себя в дни войны. Победа ускользнула из не­ловких рук.

По условиям перемирия, заключенного под стенами Нарвы, шведы очистили захваченные ими ранее русские крепости Ивангород и Копорье. Россия вернула себе морское побережье между реками Наровой и Невой. Но ей не удалось овладеть портом Нарвой и восстановить «нарвское мореплавание». Таким образом, основная цель наступле­ния не была достигнута.

Шведский король Юхан III не желал признать свое по­ражение в войне с Россией и готовился к реваншу. Не су­мев заручиться поддержкой Речи Посполитой, он заклю­чил союз с Крымским ханством. Швеция провела крупнейшую со времени Ливонской войны мобилизацию и к 1591 г. сосредоточила на русской границе до 18 тыс. сол­дат. Крымское ханство, располагавшее поддержкой Османской империи, бросило в наступление более крупные си­лы до 100 тыс. всадников. Помимо крымцев и Малой ногайской орды, за ханом Казы-Гиреем следовали отряды из турецких крепостей Очаков и Белгород, янычары и турецкая артиллерия.

Целью вражеского вторжения стала Москва. В случае успеха Крым и Турция получили бы возможность значительно расширить сферу экспансии в Восточной Европе.

Русское командование, получив сведения о численности неприятельской армии, отказалось от намерения остано­вить ее на Оке и отвело полки с пограничных укреплений к столице. Ранним утром 4 июля 1591 г. татары по серпу­ховской дороге вышли к Москве и заняли Котлы. Русские полки расположились под Даниловым монастырем в под­вижном укреплении — «гуляй-городе». Днем произошел бой, а ночью татары отступили.

Причины поражения татар получили неодинаковое ос­вещение в источниках. «Государев разряд 1598 года» передает официальную версию событий. Когда хан с ордой подступил к «гуляй-городу», русские воеводы, сойдясь с ним, «бились весь день с утра и до вечера» (Там же, с. 443). С наступлением ночи Борис Годунов якобы вывел из «гуляй-города» полки и артиллерию, подошел вплотную к станам хана Казы-Гирея и внезапно обстрелял, чем и принудил татар к бегству.

Эта версия, однако, не совпадает с показаниями оче­видцев. Знаменитый дьяк Иван Тимофеев, служивший в то время в Пушкарском приказе и, вероятно, участвовав­ший в отражении врага, утверждает, что никакой ночной атаки Годунова не было. Татар посреди ночи вспугнула сильная артиллерийская канонада. То же говорят и мо­сковские летописи.

Имеется и еще один источник, который позволяет вос­создать картину с наибольшей полнотой и достоверностью. Этот источник — ранние записи Разрядного приказа, не прошедшие редактирования в царской канцелярии. Из них следует, что дневной бой ничем не напоминал генераль­ного сражении. Хан не спешил пустить в ход главные си­лы. Он направил к «государеву обозу» сыновей, сам же «на прямое дело не пошел и полков своих не объявил» (Государственная Публичная Библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, собр. Эрмитажн., д. 390, л. 768). Воеводы выслали из «гуляй-города» конные сотни, чтобы «травиться» с татарами. День минул в ожесточенных стыч­ках. Вечером хан отступил к Коломенскому. Там крымцы разбили лагерь по обе стороны Москвы-реки. Царские же воеводы «стояли в обозе готовы, а из обозу в то время вон не выходили». Едва ли у них были основания покидать укрепления посреди ночи. Управлять полками и перево­зить артиллерию в темноте трудно, практически невозмож­но.

Далеко за полночь в «гуляй-городе» внезапно поднял­ся «великий всполох». Спавшие подле орудий пушкари по тревоге заняли свои места и открыли огонь. Вслед за лег­кими орудиями начали палить тяжелые пушки, установ­ленные на стенах Москвы (Материалы по истории СССР (XV-XVII вв.), вып. 2, с. 93). Клубы дыма окутали город, ужасающий грохот сотрясал землю, вспышки выстрелов осветили всю округу. Чтобы уточнить обстановку, воеводы спешно выслали к Коломенскому дворянские сотни.

Грозная канонада и появление русских неподалеку от ханской ставки вызвали смятение в татарском лагере. Ни­кто не мог определить численность приближающегося не­приятеля. В памяти у крымцев еще не изгладились воспо­минания о жуткой сече под Москвой в 1572 г. Страх перед ночным нападением погнал их прочь из лагеря. Прекра­тить ночную панику хану не удалось. Татары в полном беспорядке бежали из Коломенского к Оке. Воеводы могли использовать их задержку на приокских бродах и органи­зовать энергичное преследование, но ограничились лишь тем, что послали вдогонку несколько дворянских «голов» с сотнями. «Головы» разгромили татарские арьергарды и взяли в плен, по одним данным, 400, по другим (офици­альным) — тысячу человек. Немало крымцев утонуло в Оке при переправе. На дно ушел возок, в котором хан ускакал из своей ставки. Пути отступления орды были усея­ны брошенной «рухлядью». Хан вернулся в Бахчисарай ночью в телеге с подвязанной рукой. Он не участвовал в стычках с русскими, а значит, получил рану то ли во время ночной суматохи, то ли во время поспешного бегства.

Как и при осаде Нарвы, Борис Годунов не проявил в войне с татарами ни решительности, ни энергии. Тем не менее вся слава после победы досталась ему. Столица и двор чествовали его как героя. На пиру в Кремле царь Федор снял с себя золотую гривну (цепь) и надел на шею шурину. Среди других наград Годунов получил золотой со­суд, захваченный в ставке Мамая после Куликовской бит­вы, шубу с царского плеча и земельные владения. Борис жаждал славы великого военачальника. Но шум похвал и награды никого не ввели в заблуждение. В обычных для того времени витиеватых выражениях современники писа­ли о том, что Годунов «во бранех же неискусен бысть», «оруженосию же неискусен бысть» (Русская историческая библиотека, т. XIII, с. 1283).

Поражение татар под Москвой обрекло на неудачу шведское наступление на Новгород и Псков. Многочисленная армия фельдмаршала Флеминга подступила к стенам небольшой крепости Гдов в окрестностях Пскова, но так и не смогла овладеть ею. Отдельные шведские отряды вы­шли к Новгороду. Неприятель подверг страшному разо­рению порубежные районы. Этим и ограничились все успе­хи королевской рати.

Столкновения на русско-шведской границе продолжались еще в течение года, после чего военные действия ус­тупили место мирным переговорам. В мае 1595 г. русские послы подписали в Тявзине «вечный мир» со Швецией. Шведы обязались вернуть России крепость Корела, важ­нейший форпост обороны за Невой и последнюю русскую территорию, удержанную ими после Ливонской войны. Владея устьями Невы и Наровы, русские располагали вы­ходами к морю. Но они не могли основать здесь свои мор­ские гавани. Шведский флот сохранял господство на Балтике. Шведские представители добились того, что мирный договор подтвердил принцип морской блокады русского побережья в районе Ивангорода. План превращения Ивангорода в морские ворота России потерпел неудачу.

Тявзинский мир нанес ущерб экономическим интере­сам страны, нуждавшейся в расширении торговли с Западной Европой. Московская дипломатия пошла на уступки Швеции из-за неверной оценки ситуации, сложившейся в Восточной Прибалтике. Уния между Швецией и Речью Посполитой оказалась менее прочной, чем полагали в Москве (Флоря Б. Н. Русско-польские отношения и балтийский вопрос в конце XVI — начале XVII в. М., 1973, с. 61-62).Когда Борис убедился в этом, он отказался ратифицировать Тявзинский договор. Однако это ничего уже не меняло: балтийский вопрос остался нерешенным.

С. Ф. Платонов превозносил внешнеполитический курс Годунова. «Руководитель московской политики Борис,- писал он,- мог хвалиться тем, что заставил соседей принять возрождение политической силы Москвы после по­несенных ею поражений»8. Платонов С. Ф. Борис Годунов. Пг., 1921, с. 54.В самом деле, при Годунове Россия добилась частичного пересмотра итогов проигранной Ливонской войны. Исконно русские земли, утрачен­ные при поражении, были возвращены России. Но страна не получила выхода на Балтийское море, жизненно важ­ного для ее экономического развития.

Восточная политика Годунова ознаменовалась большими успехами. Россия отразила нападение татар и укрепила безопасность своих южных рубежей. В короткое время выстроены были новые пограничные крепости: Во­ронеж (1585), Ливны (1586), Елец (1592), Белгород, Оскол и Курск (1596). Оборонительная линия оказалась отодвинутой на юг в «дикое поле».

В правление Бориса Годунова государство впервые смогло выделить более крупные силы для систематического завоевания Сибири. Знаменитый поход Ермака по­служил лишь начальным моментом великой сибирской эпопеи (Казаки предприняли поход за Урал в самый неподходящий для того момент. Россия потерпела поражение от Речи Посполитой. Ее армии продолжали борьбу против шведов в Прибалтике и против восставших народов Поволжья в Казанском крае. При первых известиях о походе Ермака Иван IV направил Строгано­вым грозный приказ немедленно вернуть «атаманов-воров» и впредь не чинить «задора» с сибирским султаном.

Посланники от Ермака на красном крыльце перед Иваном Грозным. Картина С. Р. Ростворовского, 1884 год
Посланники от Ермака на красном крыльце перед Иваном Грозным. Картина С. Р. Ростворовского, 1884 год

Успех Ермака побудил московские власти направить в Сибирь 500 стрельцов. Однако этих сил оказалось недостаточно для победы. Ермак с сотней казаков попал в засаду и погиб. От голода и болезней стрелецкий отряд понес большие потери. Остатки его вынужде­ны были вернуться на Русь). Стрелецкие отряды, посланные за Урал в 1584- 1585 гг., не сумели закрепиться там. Между тем сибир­ский хан Кучум потерпел поражение от одного из своих соперников Сеид-хана и уступил ему столицу ханства Кашлык (Искер). В 1587 г. русские выстроили непода­леку от Кашлыка город Тобольск. Сеид-хан попал в плен, старая татарская столица запустела. Чтобы окончательно утвердиться за Уралом, царские воеводы выстроили на Оби множество острожков. В глухих таежных местах под­нялись укрепленные городки Березов, Обдорск, Сургут, Нарым, Тара. Перед русскими открылись пути в глубины неведомого материка. Присоединение Сибири имело важ­нейшее значение для исторических судеб России.

Глава 6 УГЛИЧСКАЯ ДРАМА

Со времен Н. М. Карамзина обвинение Годунова в убий­стве Дмитрия стало своего рода традицией. «Злодейское убийство» незримо присутствует в главных сценах пуш­кинской трагедии о Борисе Годунове. Именно Карамзин натолкнул Пушкина на мысль изобразить в характере царя Бориса «дикую смесь: набожности и преступных страстей». Под влиянием этих слов А. С. Пушкин, по его собственному признанию, увидел в Борисе его поэтиче­скую сторону. Разумного и твердого правителя не стра­шит бессмысленная и злобная клевета, но его гнетет рас­каяние. 13 лет кряду ему все снится убитое дитя. Муки со­вести невыносимы:
«Царевич Дмитрий». М. В. Нестеров, 1899 год
«Царевич Дмитрий». М. В. Нестеров, 1899 год

…Как молотком ступит в ушах упрек,

И все тошнит, и голова кружится,

И мальчики кровавые в глазах…

В самом ли деле эпизод смерти Дмитрия сыграл в жизни Годунова ту роль, какую ему приписывали? Рассмотрим факты, чтобы ответить на этот вопрос.

Младший сын Грозного, царевич Дмитрий, погиб в Уг­личе и полдень 15 мая 1591 г. Повести и сказания Смут­ного времени заполнены живописными подробностями его убийства. Но среди их авторов не было ни одного очевидца угличских событий. В лучшем случае они видели мощи царевича, выставленные в Москве через 15 лет после его гибели.

В то время церковь объявила Дмитрия святым. Новому царю, Василию Шуйскому, руководившему заговором против Лжедмитрия, надо было во что бы то ни стало об­личить его как самозванца и доказать, что истинный Дмитрий давно погиб в Угличе. Сразу после гибели Лжедмитрия бояре объявили народу, что «царевичь Дмитрий умре подлинно и погребен на Угличе».Грамота написана была с ведома и по приказу Шуйского, который не считал еще необходимым пересматривать версию о гибели Дмит­рия, составленную его собственной комиссией. Не про­шло, однако, и двух недель, как власти начали писать об «убийстве» царевича Годуновым (Собрание государственных грамот и договоров, ч. II, с. 300, 311. Почему официальная версия претерпела столь быструю перемену? За ложью скрывался политический расчет. Народ расправился с Лжедмитрием, но волнения в сто­лице не улеглись. Москву будоражили всевозможные слухи, неблагоприятные для нового царя Василия Шуйского. Повсюду толковали, будто над телом венчанного царя Дмитрия твори­лись чудеса. Подле трупа появлялись из земли огни. Труп бро­сили в яму и засыпали землей, но вдруг он оказался на другом кладбище. Чтобы пресечь зловредные толки, Василий велел вы­рыть тело самозванца, сжечь его и развеять пепел по ветру. Но все это не помогло. Тогда царь Василий решил отделаться от «чудес» самозванца с помощью «чудес» истинного Дмитрия. По его приказу труп Дмитрия был вырыт из земли и перевезен в Москву для общего обозрения. С начала июня 1606 г. церковь стала сеять повсюду слухи о чудесах, исходивших от тела «бла­говерного царевича». При всем желании угодить царю церковь но могла канонизировать Дмитрия-самоубийцу. По церковным законам самоубийство, даже нечаянное, считалось тяжким гре­хом. Шуйский-следователь выдвинул версию о самоубийстве Дмитрия. Шуйский-царь должен был с нею покончить). Духовенство потратило массу усилий на то, чтобы изобразить Дмитрия неповинно убиенным мучеником. Толки о его самоубийстве официаль­ная пропаганда стала рассматривать как еретические.

Святой не мог быть нечаянным самоубийцей, по этой причине творцы мифа утверждали, что в смертный час он играл не ножичком, а орешками. В материалах комиссии Шуйского не было ни слова об орешках. Но это не поме­шало Шуйскому-царю объявить народу следующее:

«Ска­зывают, что коли он (царевич.- Р. С.) играл, тешился орехами и ел, и в ту пору его убили и орехи кровью по­лились, и того для тыя орехи ему в горсти положили и тые орехи целы» (Там же, с. 311-312).

С. Блинков «Царевич Дмитрий». 2004-2005
С. Блинков «Царевич Дмитрий». 2004-2005

Когда мощи Дмитрия перевезли в Москву и выставили на обозрение в церкви, все могли видеть, что в гробу дей­ствительно лежали орешки. Нашлись свидетели, успевшие разглядеть на них кровь.

Можно ли доверять таким показаниям? Как поверить в сохранность орешков, пролежавших в земле на разлагающемся трупе в течение 15 лет? Как поверить, что сви­детель, на мгновение протиснувшийся к гробу, увидел сле­ды крови на почерневших орехах, которые по всем зако­нам природы давно должны были обратиться в прах? Одно из двух. Либо путал свидетель, писавший через 15 лет после обозрения мощей, либо в гробу действительно лежа­ли ярко размалеванные орехи, и эта улика, грубо сфабрикованная теми, кто открыл мощи, ввела очевидца в за­блуждение.

Первые жития нового святого сообщали, что на Дмит­рия напали злочестивые юноши, один извлек нож и перерезал ему гортань. Эта краткая версия оказалась неудовлетворительной с точки зрения церковной пропаганды. Появился более эмоциональный рассказ, изобиловавший драматическими, но полностью вымышленными подроб­ностями. По новой версии, один из злочестивых юношей увидел на царевиче ожерельице, попросил показать его и, когда тот доверчиво подставил шею, кольнул ее ножом, но не захватил гортани. Тогда два других злодея «заклаше» ребенка «аки агньца».

Творцов легенды коробили прозаические подробности происшествия, и они старались приукрасить дело. С не­подходящего места — заднего двора — они перенесли дей­ствие на Красное крыльцо, позже — на парадную дворцо­вую лестницу. Здесь и произошла душераздирающая сце­на. Как ехидна злая, вскочил на лестницу дьяк Мишка Битяговский, ухватил царевича «сквозь лестницу за ноги», сын Мишки схватил «за честную его главу», Качалов пере­резал горло (Русская историческая библиотека, т. XIII, с. 767).

Искать в житиях достоверные факты бесполезно. Не­сравненно большую ценность представляют следственные материалы, составленные через несколько дней после кончины царевича на месте происшествия. Однако давно воз­никли подозрения насчет того, что подлинник «углицкого дела» подвергся фальсификации. Даже при беглом осмотре бросаются в глаза следы его поспешной обработки. Кто-то разрезал и переклеил листы «обыска» (следствен­ного дела), придав им неверный порядок. Куда-то исчезло начало.

Реконструировать источник взялся его издатель В. К. Клейн. Он обратил внимание на ржавые пятна, покрывавшие страницы документа. При различной величине пятна имели сходную конфигурацию. Клейн предположил, что дело подверглось воздействию влаги еще в то время, когда хранилось в архиве в виде свернутого в «столбец» свитка. Более всего пострадали наружные листы, ближе к центру размер пятен сокращался, а внутри они вовсе ис­чезали, так как вода туда не проникла. Следя за размера­ми пятен, В. К. Клейн уложил разрезанные листы в нуж­ном порядке, и тогда перед ним предстал связный и полный текст, в котором отсутствовали лишь первые листы. Логично было предположить, что эти листы, служившие оберткой свитка, размокли и отвалились сами собой. Из­вестно, что в старину рукопись скатывали, и потому последние листы оказывались наружными — к ним подклеи­вали новые. Однако в угличском свитке подмочен не конец, а начало рукописи. Почему? Дело в том, что после заверше­ния работы свиток всегда перематывали: ведь раньше люди читали, как и в наши дни, от начала к концу. В ар­хиве документы хранились подготовленными для чтения. Сказанное и объясняет, отчего у угличского «столбца» от­мокли не конечные, а начальные листы. При Петре I ар­хивы перешли на новую систему хранения документов. Неудобные и громоздкие «столбцы» петровские архивариусы перекомпоновали в тетради. Им пришлось разрезать уг­личский свиток на отдельные листы, которые в дальней­шем оказались перепутанными. Так угличское дело при­обрело нынешний вид.

Существует мнение, что сохранившиеся угличские ма­териалы являются беловиком, составленным в Москве кан­целярией Годунова, тогда как черновики допросов в Угли­че не дошли до наших дней. Палеографическое исследование рукописи опровергает такое мнение. В угличском следственном деле можно обнаружить примерно шесть ос­новных почерков писцов. А кроме того, в тексте докумен­та имеется но крайней мере 20 подписей свидетелей-угличан. Все подписи строго индивидуализированы и отража­ют разную степень грамотности писавших. Как могли свидетели, не покидавшие Углича, подписать беловик, со­ставленный в Москве?

Существует мнение, что Годунов направил в Углич преданных людей, которые заботились не о выяснении истины, а о том, чтобы заглушить молву о насильственной смерти угличского князя. Такое мнение не учитывает ряда важных обстоятельств. Следствием в Угличе руково­дил князь Шуйский, едва ли не самый умный и изворот­ливый противник Бориса. Один его брат, как мы пом­ним, был убит повелением Годунова, другой погиб в мо­настыре. Сам Василий Шуйский провел несколько лет в ссылке, из которой вернулся незадолго до событий в Уг­личе. Инициатива назначения Шуйского принадлежала скорее всего Боярской думе. Исследователей смущало то, что Шуйский несколько раз менял свои показания. Сна­чала он клялся, будто смерть Дмитрия была случайной, затем стал говорить о его убийстве. Подобные изменения в показаниях заслуживали бы внимания, если бы Шуй­ский выступал свидетелем обвинения. Между тем Шуй­ский был следователем, притом он вел следствие не еди­нолично. Церковное руководство направило для надзора за его деятельностью митрополита Гелвасия. В состав комиссии Шуйского входили также окольничий Клешнин и думный дьяк Вылузгин. Клешнин поддерживал дружбу с Годуновым, но, кроме того, он был зятем «героя» угличской истории Михаила Нагого. Вылузгин руководил По­местным приказом и среди приказных чиновников зани­мал одно из первых мест. В Угличе он имел в своем распоряжении штат подьячих. На них и лежала вся практи­ческая организация следствия. Члены комиссии придер­живались различной политической ориентации. Каждый из них зорко следил за действиями «товарища» и готов был использовать любую его оплошность.

Следственные материалы свидетельствовали о непри­частности Бориса к смерти царевича. Именно поэтому историки отказывались верить в их истинность. Гибель Дмитрия была актом большого политического значения. Вопрос «кому выгодно?» служит лучшей проверкой любой политической акции. Непоколебимая уверенность в том, что устранение последнего отпрыска московской династии было выгодно одному Борису, начисто обесценивало уг­личский « обыск ».

Есть основания утверждать, что угличский источник стал жертвой ретроспективной оценки событий.

К моменту смерти царевича не исчезла полностью воз­можность рождения законного наследника в семье Федора. Никто не мог точно предсказать, кому достанется трон. Из ближних родственников царя наибольшими шансами обладал не Годунов, ими обладали Романовы.

Ситуация, сопутствовавшая угличским событиям, но­сила критический для правительства характер. Над страной нависла непосредственная угроза вторжения шведских войск и татар. Власти готовились к борьбе не только с внешними, но и с внутренними врагами. За одну-две не­дели до смерти Дмитрия они разместили на улицах сто­лицы усиленные военные наряды и осуществили другие полицейские меры на случай народных волнений. Доста­точно было малейшего толчка, чтобы народ поднялся на восстание, которое для Годунова могло кончиться ката­строфой.

В такой обстановке гибель Дмитрия явилась для Бори­са событием нежелательным и, более того, крайне опас­ным. Факты опровергают привычное представление, буд­то устранение младшего сына Грозного было для Годуно­ва политической необходимостью. Вместе с тем рушится предвзятая оценка характера и эффективности угличско­го «обыска».

Следственные материалы сохранили по крайней мере дне версии гибели Дмитрия.

Версия убийства исходила от Нагих, родни погибшего. Михаил Нагой на протяжении всего следствия решитель­но настаивал на том, что Дмитрия зарезали сын дьяка Битяговского, его же племянник Никита Качалов и муж его племянницы Осип Волохов. Братьи Михаила высту­пили с более осторожными показаниями. Возле тела царевича, сказал Григории Нагой, собралось много людей и «почали говорить, неведомо хто, что будто зарезали царевича». Михаил и Григорий Нагие прибыли к месту проис­шествия с большим запозданием. Тем не менее они утвер­ждали, что «царевич ещо жив был и при них преставился».

Они явно путали. Андрей Нагой обедал с царицей во дворце, когда под окнами закричали, «что царевича не стало». Поспешно сбежав во двор, Андрей убедился, что «царевич лежит у кормилицы на руках мертв, а сказы­вают, что его зарезали, а он того не видел, хто его за­резал». Причина ошибки, допущенной Михаилом и Григо­рием, достаточно проста. Несколько человек, видевшие их вблизи, не сговариваясь показали, что Михаил прибыл во дворец «мертв пиян», «прискочил на двор пьян на коне». Григорий был «у трапезы» вместе с братом (Угличское следственное дело о смерти царевича Дмитрия 15 мая 1591 г., ч. II. М„ 1913, л. 3, 7, 16, 40, 48).

Протоколы допросов позволяют установить, зачем понадобилась Нагим версия убийства Дмитрия. С помощью этой версии они пытались оправдать расправу с государе­вым дьяком Битяговским.

В полдень 15 мая царица Мария стала обедать, а сына отпустила погулять и потешиться игрой с четырьмя свер­стниками. Дети играли на небольшом заднем дворике — в углу между дворцом и крепостной стеной. За ними пригля­дывали мамка Василиса Волохова и две другие няньки. Обед только начался, как вдруг на дворе громко закричали. Царица поспешно сбежала вниз и с ужасом увидела, что ее единственный сын мертв. Обезумев от горя, Нагая приня­лась избивать Волохову. Мамка не уберегла царского сына, и царица готова была подвергнуть ее самому страшному на­казанию. Колотя Василису по голове поленом, Мария громко кричала, что царевича зарезал сын мамки Осип (Со временем молва заклеймила «окаянную мамку» Василису как тайную сообщницу Годунова и подосланных им убийц. В дей­ствительности не Борис прислал Волохову в Углич. Василиса Волохова много лет служила «постельницей» при Грозном — ведала бельем в царской опочивальне. Она пользовалась полным доверием подозрительного царя. После смерти Ивана Василиса последовала за его вдовой. Будучи в Угличе, Волохова выдала дочь за Никиту Качалова, племянника ненавистного царице дьяка Михаила Битяговского. Царица не простила ей этого, тем более что прежде Василиса была близким ей человеком. Судьба Волоховых причудливо переплелась с судьбой Битяговских и Качалова. На этом родственном круге и замкнулась версия об убийстве царевича).

Слова царицы равнозначны были смертному приговору.

Нагая велела бить в колокола и созывать народ. Не­молчный гул набата поднял на ноги весь город. Возбужденная толпа запрудила площадь перед дворцом. Главный дьяк Углича Михаил Битяговский, заслышав звон, при­скакал в Кремль. Он помчался в верхние покои, «а чаял того, что царевич вверху», оттуда бросился в церковь и мимо тела царевича взбежал на колокольню. Дьяк ломился в звонницу и требовал, чтобы прекратили бить в колокола, но звонарь, по его словам, «ся запер и в колокольню его не пустил».

Появление Битяговского, по крайней мере в этот мо­мент, спасло Волоховых. Как показали служители Дьячей избы, Никита Качалов заступился за Осипа Волохова, «учал говорить, чтоб его шурина не убили» (Угличское следственное дело…, л. 40). Дерзость Ка­чалова стоила ему головы. Но его поведение было вполне объяснимым. Он вступился за шурина в тот момент, когда на площади еще бегал и распоряжался Битяговский. По привычке юный Качалов уповал на помощь всесильного дяди. Осип Волохов воспользовался минутой и укрылся на подворье Битяговских. Это было единственное место, где он мог спастись от гнева царицы.

Отношения государева дьяка Битяговского с Нагими были испорчены едва ли не с момента его приезда в Углич. Удельная семья утратила право распоряжаться доходами со своего княжества и стала получать деньги «на обиход» из царской казны. Назначенное правительством содержа­ние казалось царице мизерным, а зависимость от дьяка —

унизительной. Стряпчий царицы и другие лица сообщили комиссии, что Михаил Нагой постоянно «прашивал сверх государева указу денег ис казны», а Битяговский «ему отказывал», из чего проистекали ссоры и брань (Там же, л. 17, 37). Последняя стычка между ними произошла утром 15 мая (Там же, л. 10, 45-46, 49-50).

На княжом дворе дьяк сначала попытался прикрикнуть на толпу, а затем принялся увещевать Нагого, «чтобы он, Михайла, унел шум и дурна которого не зделал». С помощью Качалова Битяговские помешали расправе с Волоховым, что окончательно взбесило царицу и ее братьев. Ре­шено было натравить на Битяговских толпу. Избитая в кровь и брошенная на площади Василиса Волохова видела, как царица указала на Битяговских и молвила «миру: то-де душегубцы царевича». Пьяный Михаил Нагой взялся было руководить расправой с дьяком, по на помощь Битяговским пришли их родственники и холопы. Несколько позже Михаил Нагой хвастался перед своими сообщника­ми, что это он велел убить дьяка и его сына, а Качалова «да Данила Третьякова да и людей их велел побити я же для тово, что они у меня отнимали Михайла Битяговского [с] сыном» (Там же, л. 48).

Спасаясь от Нагого, дьяк и его сторонники заперлись в Дьячей избе. Малодушие окончательно погубило их. Тол­па высекла двери, разгромила избу и расправилась с укрывшимися там людьми. Даже служивший царице дворянин должен был признать перед комиссией, что приказных побила всякая чернь «с Михайлова веленья Нагова».

С площади люди ринулись на подворье Битяговских, разграбили его и «питье из погреба в бочках выпив, и боч­ки кололи». Жену дьяка, «ободрав, нагу и простоволосу поволокли» с детишками ко дворцу. Туда же привели Осипа Волохова, найденного в доме Битяговских.

В разгар общего смятения в Кремль явились два выс­ших духовных лица — архимандрит Феодорит и игумен Савватий. В тот день оба служили обедню в одном монастыре. Заслышав набат, они послали слуг в город, и те, вернув­шись, доложили, что «слышели от посадцких людей и от посошных, что будто се царевича Дмитрея убили, а тового не ведомо, хто ево убил». Вслед за слугами в монастырь прибежал кутейщик и именем царицы велел старцам ехать во дворец. По свидетельству игумена, он застал царицу в церкви Спаса возле сына:

«ажно царевич лежит во Спасе зарезан и царица сказала: зарезали-де царевича Микита Качалов да Михайлов сын Битяговского Данило да Осип Волохов» (Там же, л. 20).

Появление монахов на время приостановило самосуд. Толпа хотела взяться за дьячиху, но старцы, по их словам, «ухватили» Битяговскую с дочерьми «и отняли их и убити не дали».

Монахи видели в церкви Осипа Волохова. Он стоял не­подалеку от тела царевича «за столпом», весь израненный. Василиса отчаянно боролась за жизнь сына. Она заклинала царицу «дати ей сыск праведной». Но Нагая была неумо­лима. Едва старцы покинули церковь, она выдала Осипа на расправу толпе, объявив: «то деи убоица царевича».

Версия о злодейском убийстве Дмитрия возникла, та­ким образом, во время самосуда. Нагие выдвинули ее как предлог для расправы с Битяговскими. Но обвинения про­тив государева дьяка не выдерживали критики. Семья Битяговских не могла принять участие в преступлении. Вдова дьяка рассказала на допросе, что члены ее семьи обе­дали на своем дворе, когда позвонили в колокол. Гостем Битяговских был в тот день священник Богдан. Будучи духовником Григория Нагого, Богдан изо всех сил выго­раживал царицу и ее братьев. Но он простодушно подтвер­дил перед комиссией Шуйского, что сидел за одним столом с дьяком и его сыном, когда ударили в набат. Таким обра­зом, Битяговские имели стопроцентное алиби.

В день кровавого самосуда погибли 15 человек. Их тру­пы были брошены в ров у крепостной стены. К вечеру на третий день в Углич прибыли правительственные войска. Похмелье прошло, и Нагие поняли, что им придется дер­жать ответ за убийство главного должностного лица, пред­ставлявшего в Угличе особу царя.

Накануне приезда комиссии Шуйского Михаил Нагой глубокой ночью собрал преданных людей и велел им раздобыть ножи. Городовой приказчик Раков пошел в Торго­вый ряд и взял два ножа у посадских людей. Григорий Нагой принес «ногайский» нож. На подворье Битяговского нашли «железную палицу». Когда оружие было собрано, подручные Нагого зарезали в чулане курицу, измазали «ножи и палицы кровью» и отнесли их в ров к обезобра­женным трупам. Непосредственный исполнитель этой ак­ции Раков заявил комиссии:

«Михайло мне Нагой приказал класти к Михайлу Битяговскому нож, сыну ево нож, Миките Качалову нож, Осипу Волохову палицу» (Там же, л. 49).

Нагие заготовили подложные улики, чтобы сбить с тол­ку следователей. Но обмануть комиссию им не удалось. Ра­ков повинился перед Шуйским и поведал ему о ночной проделке Нагих. Михаил Нагой пытался запираться, но не­медленно же был изобличен. На очной ставке с Раковым слуга Нагого, резавший курицу в чулане, подтвердил по­казания приказчика. В отличие от Михаила Нагого, его брат Григорий не стал лгать и признался, что достал «но­гайский» нож у себя дома из-под замка и участвовал в из­готовлении других «улик».

Допрос главных свидетелей привел к окончательному крушению версии о преднамеренном убийстве Дмитрия.

Царевич погиб при ярком полуденном солнце, на глазах у многих людей. Комиссия без труда установила имена не­посредственных очевидцев происшествия. Перед Шуйским выступили мамка Волохова, кормилица Арина Тучкова, постельница Марья Колобова и четверо мальчиков, играв­ших с царевичем в тычку. Придавая исключительное зна­чение показаниям мальчиков, следователи дважды сфор­мулировали один и тот же вопрос, чтобы добиться точного и ясного ответа. Сначала они спросили:

«Хто в те поры за царевичем были?»

Мальчики ответили:

«были за царевичем в те поры только они четыре человеки да кормилица да постельница».

Выслушав ответ, комиссия спросила в лоб: Осип Волохов и Данило Битяговский «в те поры за царевичем были ли?» На этот вопрос «ребятки» ответили отрицательно. Мальчики кратко, но точно и живо описали то, что случилось на их глазах:

«играл-де царевич в тычку ножиком с ними на заднем дворе и пришла на него болезнь — падучей недуг — и набросился на нож» (Там же, л. 13).

Может быть, мальчики солгали в глаза царице? Может быть, они сочинили историю о болезни царевича в угоду Шуйскому, не убоявшись гнева своей государыни? И то и другое предположение начисто опровергаются показания­ми взрослых свидетелей.

Трое видных служителей царицына двора — подключники Ларионов, Иванов и Гнидин — показали следующее: когда царица села обедать, они стояли «в верху за постав­цом, ажно деи бежит в верх жилец Петрушка Колобов, а говорит: тешился деи царевич с нами на дворе в тычку но­жом и пришла деи на него немочь падучая… да в ту пору, как ево било, покололся ножом, сам и оттого и умер» (Там же, л. 28).

Петрушка Колобов был старшим из мальчиков, игравших с царевичем. Перед Шуйским он держал ответ за всех своих товарищей. Колобов лишь повторил перед следствен­ной комиссией то, что сказал дворовым служителям через несколько минут после гибели Дмитрия.

Показания Петрушки Колобова и его товарищей под­твердили Марья Колобова, мамка Волохова и кормилица Тучкова. Слова кормилицы отличались удивительной искренностью. В присутствии царицы и Шуйского она назвала себя виновницей несчастья:

«она того не уберегла, как пришла на царевича болезнь черная… и он ножом поко­лолся…» (Там же, с. 14).

Кормилица пользовалась полным доверием ца­рицы. Не ее, а Волохову «убивала» Нагая над мертвым сы­ном, хотя обе женщины были одинаково виноваты, что не уберегли ребенка.

Семь человек, стоявших подле царевича на дворе, ви­дели своими глазами его погибель. Позже перед комиссией предстал восьмой очевидец. Но он нашелся не сразу.

Допрашивая приказного Протопопова, комиссия уста­новила, что он впервые услышал о смерти Дмитрия во всех подробностях от ключника Тулубеева. Призванный к отве­ту, Тулубеев сослался на стряпчего Юдина. Им устроили очную ставку, которая окончательно прояснила дело.

В полдень 15 мая Юдин стоял в верхних покоях «у по­ставца» и смотрел сквозь окно во внутренний дворик. Не­счастье произошло у него на глазах. По словам Юдина, царевич играл во дворе в тычку и накололся на нож, «а он (Юдин.- Р. С.)… то видел» (Там же, л. 26).

Стряпчий поделился увиденным с приятелями. Но он знал, что царица толковала об убийстве, и счел благора­зумным уклониться от дачи показаний перед следственной комиссией. В конце концов свидетеля обнаружили, правда, в силу случайных причин.

Показания главных угличских свидетелей совпадают по существу и достаточно индивидуальны по словесному вы­ражению. Это говорит в пользу их достоверности. Иное впечатление производят показания второстепенных сви­детелей, число которых переваливает за сотню. Их пока­зания назойливо стереотипны. Это давно смущает исследо­вателей. Если несколько лиц пользуются одними и теми же оборотами, тотчас возникает подозрение в лжесвиде­тельстве. Однако появление штампов в следственном деле все же можно объяснить. Допрос основных свидетелей по­зволил нарисовать достаточно полную картину происшествия. Показания тех, кто знал о смерти Дмитрия с чужих слов, не прибавили ничего нового. Перед комиссией пред­стали в основном дворовые люди, в массе некультурные и косноязычные, как чеховский «злоумышленник». Чтобы получить от них толковые ответы, надо было потратить массу времени. Но временем следователи как раз-то и не располагали, и потому комиссия фиксировала ответы вто­ростепенных свидетелей с помощью стереотипа, заключен­ного в самом вопросе. В тогдашней приказной практике такой прием часто использовался.

Версия нечаянной гибели царевича, опиравшаяся на показания главных свидетелей, заключала в себе два мо­мента, каждый из которых может быть подвергнут всесто­ронней проверке.

Первый момент — болезнь Дмитрия, которую свидетели называли «черным недугом», «падучей», «немочью паду­чею». Судя по описаниям припадков и по их периодично­сти, царевич страдал эпилепсией. Как утверждали рассыльщики, «и презже тово … на нем (царевиче.- Р. С.) была ж та болезнь по месяцем безпрестанно». Сильный припадок случился с Дмитрием примерно за месяц до его кончины. Перед «великим днем», показала мамка Волохова, царевич в той болезни «объел руки Ондрееве дочке Нагова, одва у него… отнели». Андрей Нагой подтвердил это, сказав, что Дмитрий «ныне в великое говенье у дочери его руки пере­ел», а прежде «руки едал» и у него, и у жильцов, и у по­стельниц: царевича «как станут держать, и он в те поры ест в нецывенье, за что попадетца». О том же говорила и вдова Битяговского:

«многажды бывало, как ево (Дмитрия. — Р. С.) станет бити тот недуг и станут ево держати Ондрей Нагой и кормилица и боярони и он… им руки кусал или за что ухватит зубом, то отъест» (Там же, л. 11, 15, 40, 46).

Последний приступ эпилепсии у царевича длился не­сколько дней. Он начался во вторник, на третий день царе­вичу «маленько стало полехче» и мать взяла его к обедне, потом отпустила на двор погулять. В субботу Дмитрий во второй раз вышел на прогулку, и тут у него внезапно возобновился приступ (показания мамки).

Буйство маленького эпилептика внушило такой страх его нянькам, что они не сразу подхватили его на руки, ког­да припадок случился в отсутствие царицы во дворе. Как иначе объяснить тот факт, что ребенка бросило оземь и «било его долго». Факт этот засвидетельствовали очевидцы. Мальчик корчился на земле, а возле него кружились няньки и мамки. Когда кормилица подняла его с земли, было слишком поздно.

Второй момент — царевич играл в ножички. Его забаву свидетели описали подробнейшим образом: царевич «играл через черту ножом», «тыкал ножом», «ходил по двору, те­шился сваею (остроконечным ножом.- Р. С.) в кольцо». Игра в тычку состояла в следующем: игравшие поочередно бросали нож в очерченный на земле круг, нож обычно брали с острия, метнуть его надо было так ловко, чтобы нож описал в воздухе круг и воткнулся в землю.

Жильцы, стоявшие подле мальчика, сказали, что он «набросился на нож». Василиса Волохова описала происшедшее еще точнее:

«бросило его о землю, и тут царевич сам себя ножом поколол в горло».

Прочие очевидцы утвер­ждали, что царевич покололся «бьючися» или «летячи» на землю. Никто не знал, в какой именно момент царевич на­нес себе рану — при падении или когда бился в конвуль­сиях на земле. Достоверно знали лишь одно: эпилептик ранил себя в горло.

Могла ли небольшая горловая рапа принести к гибели ребенка? На такой вопрос медицина дает недвусмысленный ответ. На шее непосредственно под кожным покровом на­ходятся сонная артерия и яремная вена. Если мальчик про­колол один из этих сосудов, смертельный исход был не только возможен, но неизбежен.

Почему взрослые не бросились к ребенку и не остано­вили кровотечение? Такой вопрос вовсе не учитывает возможностей медицины XVI столетия. Даже если бы во дворе угличского дворца оказался лучший европейский медик, и он не спас бы мальчика.

Иногда высказывают мысль, что смерть царевича все же не была нечаянной, так как в подходящий момент кто-то коварно вложил нож в его руку. Такое предположение беспочвенно, ибо оно не учитывает привычек и нравов чванливой феодальной знати, никогда не расстававшейся с оружием. Сабля и нож на бедре служили признаком благородного происхождения. Сыновья знатных фамилий при­выкали владеть оружием с самых ранних лет. Маленький Дмитрий бойко орудовал сабелькой, а с помощью маленькой железной палицы забивал насмерть кур и гусей. Ножичек не однажды оказывался в его руке при эпилеп­тических припадках. Где-то в марте месяце, показала Битяговская, «царевича изымал в комнате тот же недуг в он …мать свою царицу тогда сваею поколол». Об этом припадке, во время которого Дмитрий «поколол сваею ма­терь свою царицу Марью», вспомнила и мамка Волохова.

Можно ли упрекнуть следственную комиссию за то, что она не смогла отыскать главную улику — злополучный ножичек, которым покололся Дмитрий? Вряд ли. Трудно усомниться в том, что Нагие, сфабриковав подложные улики, постарались уничтожить подлинную. Детская иг­рушка — ножичек царевича — очень мало напоминала ору­дие убийства, и Нагие подменили ее боевым оружием — «ногайским» ножом. Длинные окровавленные ножи, под­брошенные в ров, окончательно должны были убедить следователей в том, что под окнами дворца орудовала шайка заправских убийц.

Следователи допрашивали главных свидетелей перед царицей, которая могла опротестовать любое ложное или путаное показание. Вместо того она обратилась к помощ­нику Шуйского — митрополиту Гелвасию со смиренной просьбой заступиться перед царем за «бедных червей» Ми­хаила «с братею». «Как Михаила Битяговского с сыном и жилцов побили,- сказала царица «с великим прошени­ем»,- и то дело учинилось грешное, виноватое»(Там же, л. 47. 22 мая митрополит Гелвасий отслужил службу и похоронил Дмитрия в церкви, куда его тело внесли после ро­ковой прогулки. Комиссия не дозволила переодеть мальчика — на нем оставили ту одежду, в которой он гулял перед смертью: рубаху с пояском, нижнюю белую рубашку, красные башмачки. По преданию, все восемь дней, пока тело царевича лежало в церкви, мать безотлучно сидела подле него). Мария Нагая больше не настаивала на том, что дьяк и жильцы были убийцами ее сына.

Помимо угличского «обыска» Шуйского, сведения о ги­бели Дмитрия содержатся в записках иностранцев. Прав­да, большинство иностранцев лишь повторили поздние слу­хи о кончине царевича. Но двое из них находились в России в Дни угличской трагедии.

В венских архивах хранится донесение уже упоминавшегося Луки Паули венскому двору. Он писал:

«Между тем случилось так, что брат великого князя князь Дмит­рий… резиденция которого находилась в Угличе, погиб (лишился жизни)» (Haus-, Hof- und Staatsarchiv (Wien), Russland I, Fasz. 3, fol. 74- 78).

Осторожное свидетельство Паули может иметь двоякое толкование. Во всяком случае австриец избежал прямого заявления об убийстве угличского князя.

Английскому посланнику Джерому Горсею было известно о гибели Дмитрия куда больше, чем Паули и про­чим иностранцам. В мае 1591 г. он находился неподалеку от Углича, в Ярославле. Здесь узнали об угличском проис­шествии раньше, чем в Москве. Полученную информацию Горсей изложил в письме лорду Берли, датированном 10 июня 1591 г. Английский дипломат конфиденциально сообщил в Лондон о том, что царевич Дмитрий был жесто­ко и изменнически убит 19 (?) мая и что ему перерезали горло в присутствии матери.

Чтобы оценить достоверность английской информации, надо установить ее источники. Сделать это помогают позд­ние записки Горсея, в которых ярославские впечатления автора получили более подробное отражение. На всю жизнь англичанин запомнил ночной эпизод, происшедший с ним в Ярославле в мае 1591 г. Глухой ночью кто-то громко постучал в его дом. Вооружившись пистолетами, Горсей вы­глянул на улицу и при свете луны узнал Афанасия Нагого. Давний его знакомый рассказал, что «царевич Дмитрий скончался, в шестом часу дьяки перерезали ему горло, слу­га одного из них сознался под пыткой, что они посланы Борисом, царица отравлена и при смерти…». Очевидно, письмо Горсея от 10 июня 1591 г. лишь воспроизвело вер­сию Нагих об убийстве Дмитрия.

Полагают, что показания угличан о нечаянной смерти младшего сына Грозного были получены посредством угроз и насилий. Факт жестоких преследований жителей Углича засвидетельствован многими источниками. Но эти гонения, как удается установить, имели место не в дни работы след­ственной комиссии Шуйского, а несколько месяцев спустя. Комиссия не преследовала своих свидетелей. Исключение составил случай, точно зафиксированный в следственных материалах. «У распросу на дворе перед князем Васильем» слуга Битяговского «изымал» царицына конюха и обви­нил его в краже вещей дьяка. Обвинения подтвердились, и конюха с его сыном взяли под стражу. Тем и кончились репрессии против угличан в дни следствия.

Нарисованная следствием картина гибели Дмитрия от­личалась редкой полнотой и достоверностью. Расследова­ние не оставило места для неясных вопросов. Но наступи­ло Смутное время, имя «царственного младенца» принял дерзкий авантюрист, овладевший московским троном, и смерть Дмитрия превратилась в загадку.

Гибель царевича толкнула Нагих на авантюру. Углич­ский двор намеревался использовать момент, чтобы нанести удар Годунову. Инициатива исходила от Афанасия Нагого. Гонцы царицы прибыли к нему в Ярославль в ночь на 16 мая. Горсей имел возможность наблюдать последующие события как очевидец. Глубокой ночью, рассказывает он, удары набата подняли на ноги население Ярославля. Нагие объявили народу, что младший сын Грозного предательски зарезан подосланными убийцами. Они рассчитывали спровоцировать восстание, но это им не удалось.

Потерпев неудачу в Ярославле, Нагие предприняли от­чаянную попытку поднять против Годуновых столицу.

В последних числах мая в Москве произошли крупные пожары. Тысячи москвичей остались без крова. Бедствие в любой момент грозило вылиться в бунт. Нагие постара­лись обратить негодование народа против Бориса. Они повсюду распространяли слухи о том, что Годуновы повин­ны не только в убийстве царского сына, но и в злодейском поджоге Москвы. Эти слухи распространились по всей России и проникли за рубеж. Царские дипломаты, отправ­ленные в Литву, принуждены были выступить с офи­циальным опровержением известий о том, что Москву «зажгли Годуновых люди».

Правительство провело спешное расследование причин московских пожаров и уже в конце мая обвинило Нагих в намерении сжечь Москву и спровоцировать беспорядки. Боярский суд произвел допрос нескольких десятков под­жигателей — преимущественно боярских холопов. Главны­ми виновниками пожара били объявлены некий москов­ский банщик Левка с товарищами. Нa допросе они пока­зали, что «прислал к ним Офонасей Нагой людей своих — Иванка Михайлова с товарищи, велел им накупать многих зажигальников, а зажигати им велел московский посад во многих местах… и по иным по многим городам Офонасей Нагой разослал людей своих, а велел им зажигальников накупать городы и посады зажигать» (Учен. зап. Ин-та истории РАНИОН, т. IV. М., 1929, с. 70).

Годуновы использовали московские события, чтобы на­всегда избавиться от Нагих. 2 июня в Кремле собрались высшие духовные чины государства, и дьяк Щелкалов прочел им полный текст угличского «обыска». Как и во всех делах, касавшихся царской семьи, в угличском деле высшим судьей стала церковь. Устами патриарха Иова церковь выразила полное согласие с выводами комиссии о нечаянной смерти царевича, мимоходом упомянув, что «царевичю Дмитрию смерть учинилась божьим судом». Значительно больше внимания патриарх уделил «измене» Нагих, которые вкупе с угличскими мужиками побили «напрасно» государевых приказных людей, стоявших «за правду». «Измена» Нагих уже заслонила собой факт гибе­ли Дмитрия. На основании патриаршего приговора царь Федор приказал схватить Нагих и угличан, «которые в деле объявились», и доставить их в Москву.

Комиссия Шуйского представила собору отчет и пре­кратила свою деятельность. Следствие о поджоге Москвы и агитации Нагих вели другие люди, имена которых неизвестны. Составленные им материалы не были присоедине­ны к угличскому «обыску» и до наших дней не сохрани­лись.

Дипломатическая переписка Посольского приказа по­зволяет установить, что розыск об измене Нагих достиг апогея в июле 1591 г., а завершился в еще более позднее время. В середине июля русские послы заявили за рубе­жом, что в московских пожарах повинны «мужики воры и Нагих Офонасея з братью люди, то на Москве сыскано, да еще тому делу сыскному приговор не учинен». В 1592 г. Посольский приказ дал знать, что виновным вынесен приговор:

«хто вор своровал, тех и казнили» (Центральный государственный архив древних актов, ф. 79, кн. 21, л. 206-206 об.; кн. 22, л. 28).

Таким образом, родственники Царевича Дмитрия под­верглись преследованиям через много месяцев после его смерти. По приказу Федора мать Дмитрия насильно по­стригли и отослали «в место пусто» на Белоозеро. Афана­сия Нагого и его братьев заточили в тюрьму. Многих их холопов казнили. Сотни жителей Углича отправились в ссылку в Сибирь.

Правитель не простил угличанам страха, пережитого им в майские дни. Разве что этим можно объяснить такой символический жест, как «казнь» большого колокола в Угличе: колоколу урезали «ухо» и в таком виде отосла­ли в ссылку в Сибирь.

Глава 7 ПРАВИТЕЛЬ ГОСУДАРСТВА

Оппозиция была разгромлена, удельное княжество в Уг­личе ликвидировано. Острый политический кризис остал­ся позади. Годуновы использовали ситуацию, чтобы с помощью обдуманных мер упрочить свою власть.

Преданный своему многочисленному клану, Борис наводнил родней Боярскую думу. В руках членов его семьи оказались важнейшие приказные ведомства — Конюшен­ный приказ и Большой дворец. (В ведении дворца находились обширные владения царской фамилии.)

Годунову удалось упрочить свой престиж и умножить личное состояние. Многие земли достались ему от казны вместе с должностью конюшего. Несколько позже он получил в управление Важскую землю, по территории рав­ную княжеству. Федор назначил шурину особую пенсию. Помимо оброков с вяземских и дорогобужских вотчин и с многочисленных поместий в разных уездах государства, Борис распоряжался доходами с конюшенных слобод под Москвой, всевозможными денежными поступлениями в столице (включая пошлины с московских бань), Рязани, Твери, Торжке, северских городах. Ни один удельный князь не располагал такими доходами, как Годунов. Сказочные богатства правителя ослепили современников. Согласно сведениям, опубликованным Горсеем в 1589 г., Годуновы получали 175 тыс. ежегодно и могли выставить в поле 100 тыс. вооруженных воинов. Более осторожный и трезвый наблюдатель Джильс Флетчер исчислял доход правителя 100 тыс. руб. Как бы преувеличены ни были эти цифры, факт остается фактом. В течение нескольких лет Борис, до того обладавший посредственным состояни­ем, превратился в неслыханно богатого человека.

Годунов присвоил себе множество пышных титулов. В феодальном обществе титулы служили выражением амбиций и точно определяли место титулованной особы в иерархической системе. Незнатные дворяне не смели пре­тендовать на высшие ранги. Знать, естественно, противи­лась домогательствам Бориса. Столкнувшись с непреодолимыми препятствиями на родине, Годунов попытался до­биться признания за рубежом. Жившие в Москве инозем­цы помогли ему в этом. Горсей постарался внушить мысль о необыкновенном могуществе Годунова английскому дво­ру. С этой целью он ознакомил королеву с грамотами Бо­риса, лично ему, Горсею, адресованными. В вольном пе­реводе услужливого англичанина Годунов именовался «волей божьею правителем знаменитой державы всея Росии» или же «наместником всея Росии и царств Казан­ского и Астраханского, главным советником (канцле­ром) ». Накануне решительного столкновения с Испанией Елизавета стремилась к союзу с Россией, поэтому ее обра­щение к правителю способно было удовлетворить самое пылкое честолюбие. Королева называла Бориса «пресветлым княже и любимым кузеном» (Толстой Ю. Указ. соч., с. 286, 287, 294, 327).

В Вене тайная дипломатия Бориса увенчалась таким же успехом, как и в Лондоне. Доверенный эмиссар Годунова Лука Паули помог ему вступить в личную перепи­ску с Габсбургами и подсказал австрийцам титулатуру правителя. Братья императора адресовали свои письма «навышнему тайному думному всея Руские земли, навыш­нему моршалку тому светлейшему (!), нашему причетному любительному» (Памятники дипломатических сношений древней России с держа­вами иностранными, т. 1. СПб., 1854, с. 1228).

Как бы ни величали Бориса иноземные государи, По­сольский приказ строго придерживался его официального титула без малейших отклонений. Изгнание из Боярской думы открытых противников Годунова и крупные внеш­неполитические успехи изменили ситуацию. По случаю поражения татар под стенами Москвы Борис был возведен в ранг царского слуги. Разъясняя значение этого зва­ния за рубежом, дипломаты заявляли, что «то имя чест­нее всех бояр, а дается то имя от государя за многие службы» (Анпилогов Г. Н. Новые документы о России конца XVI — начала XVII в. М., 1967, с. 77-78). В самом деле, титул слуги, связанный с традиция­ми удельного времени, ценился выше, чем все прочие ти­тулы. До Бориса его носили лишь очень немногие лица, принадлежавшие к высшей удельно-княжеской аристо­кратии. Последними слугами в XVI в. были великородные Воротынские. Впервые со времени образования Русского государства один человек стал обладателем двух высших титулов — конюшего боярина и царского слуги. Но тор­жество Бориса не было полным, пока подле него оставал­ся могущественный канцлер Андрей Щелкалов. Минуло время, когда канцлер имел более прочные позиции в пра­вительстве, чем Годунов. И все же он по-прежнему на­правлял всю деятельность государственного приказного аппарата и руководил дипломатическим ведомством.

Через год после смерти Дмитрия у царя Федора роди­лась дочь Федосья. В качестве последней законной пред­ставительницы угасающей династии она располагала наибольшими правами на трон. Но обычаи страны были тако­вы, что женщина не имела нрава царствовать самостоя­тельно. Едва Федосье исполнился год, как московские власти принялись хлопотать об устройстве ее будущего брака, который помог бы царевне стать царицей.

В 1593 г. Щелкалов имел секретную беседу с австрий­ским послом Варкочем и через него передал австрийско­му императору необычную просьбу: прислать в Москву одного из австрийских принцев в возрасте не старше 14- 18 лет. Московиты предполагали обучить австрийца рус­скому языку, познакомить с обычаями и нравами страны, чтобы со временем он женился на московской царевне и занял вместе с ней трон.

С. Ф. Платонов полагал, будто участие в прогабсбургской интриге скомпрометировало дьяка в глазах Бориса и стоило ему карьеры. На самом деле в тайных переговорах с австрийцами Щелкалов выступил не против Годунова, а заодно с ним. Беседуя с послом, канцлер подчеркивал, что исполняет поручение Годунова, но старался создать впечатление, будто самым горячим сторонником австрийского претендента является не Борис, а он сам. Мимоходом Щелкалов заявил послу следующее:

«Наши великие Государи на благо христианского мира начали возделывать вместе пашню; Борис Федорович, ты и я — страдники и сеятели. Ежели мы усердно будем возделывать землю, бог нам поможет, чтобы взошло и произрастало то, что мы посеяли. А мы, работники, пожнем с божьей помощью вме­сте плоды здесь, на земле, и там, в другой жизни» (Haus-, Hof- und Staatsarchiv (Wien), Russland I, Kart. 3, fol. 36).

Называя Бориса «страдником» и ровней себе и малознатно­му послу, Андрей Щелкалов выразил свое отношение к притязаниям соправителя.

Проект передачи московского трона царевне Федосье и одному из габсбургских принцев оказался одинаково при­емлемым и для Годунова, и для Щелкалова. Первый рас­считывал играть при дворе племянницы такую же роль, как и при дворе сестры. Второй полагал, что австрийский царь не сможет управлять незнакомой страной без его по­мощи.

Но Федосья умерла в двухлетнем возрасте. С ее кончи­ной проект династического компромисса рухнул, и Борис поспешил отделаться от слишком влиятельного дьяка. Не позднее июня 1594 г. глава приказной бюрократии поки­нул все свои посты. Свидетель его отставки дьяк Иван Тимофеев повествует, что Борис, забыв клятву, «угрыз» Щелкалова зубами, «аки зверь», и тот скончался в «бес­честном житие» (Временник Ивана Тимофеева, с. 73).Последние годы жизни Андрей Щелкалов провел и приходе одной из столичных церквей. Опала на него носила персональный характер. Место главного дьяка и хранителя государственной печати сразу же занял родной брат Андрея — Василий.

Падение канцлера окончательно сконцентрировало все нити управления в руках Годунова, поспешившего присвоить себе новые чины. К 1595 г. официальный титул Бориса приобрел следующий вид:

«царский шурин и пра­витель, слуга и конюший боярин и дворовый воевода и содержатель великих государств — царства Казанского и Астраханского» (Памятники дипломатических и торговых сношений Московской Руси с Персией, т. I. СПб., 1890, с. 296).

В традиционной московской иерархии чин правителя отсутствовал из-за несовместимости с офи­циальной доктриной самодержавной власти московских государей. Даже знаменитый Алексей Адашев, пользовав­шийся громадным влиянием при молодом Грозном, нико­гда не помышлял о нем. Годунов мог торжествовать не­слыханную победу. Ни один московит никогда не носил до него такого множества громких и звучных титулов. Смысл их был понятен всем. Годунов объявил себя единоличным правителем государства. Сам царь находился у него в пол­ном послушании.

Родня царя Федора, Годуновы и Романовы, объединив­шись вокруг трона, преодолела династический кризис, сопутствовавший утверждению у власти недееспособного

сына Грозного. Союз Романовых и Годуновых продержался в течение десятилетия. Старший сын Никиты Романова Федор с помощью Бориса сделал выдающуюся карьеру. Несмотря на молодость, он выслужил чин главного дворового воеводы и считался одним из трех главных руководи­телей ближней царской думы.

Братья царя Федора — Романовы были наиболее веро­ятными претендентами на трон. Десятилетнее согласие между Романовыми и Годуновыми служило лучшим доказательством того, что правитель до поры до времени не выступал с прямыми претензиями на корону. Раздор стал неизбежен, как только вопрос о престолонаследии приоб­рел практическое значение. Местнические дела, чутко реа­гировавшие на приближение любой политической бури, дают возможность установить время, когда борьба за трон сделала вчерашних союзников врагами.

Примерно за год до смерти царя Федора Федор Ники­тич Романов получил назначение в полк правой руки в ка­честве второго воеводы. Несмотря на то что он занял не слишком высокий пост, со всех сторон немедленно посы­пались местнические возражения. На боярина Федора Ро­манова били челом люди, не обладавшие ни думными чи­нами, ни заслугами: Петр Шереметев, князь Василий Чер­касский, князь Федор Ноготков-Оболенский. В присут­ствии царя Ноготков дерзко заявил, что ему «мочно быть больши» не только Федора Романова, но даже и его отца, знаменитого Никиты Романова, и дяди Данилы Романова. В сердцах кроткий царь Федор сделал Ноготкову резкий выговор. «Данила и Никита,- сказал он с обидой,- были матери нашей братья, мне дяди; и дядь моих давно не стало», и ты чево дядь моих мертвых бесчестишь?» Князь Ноготков угодил и московскую тюрьму «на пять ден», но своего добился. Несмотря на заступничество «самодерж­ца», назначение Федора Романова было отменено, «пото­му что,- значилось в книгах Разрядного приказа,- госу­дарь то по разрядам сыскал, что князю Федору Ноготко­ву не доведетца менши быть боярина Федора Никитича Романова» (Государственная библиотека им. В. И. Ленина, собр. Горск., № 16, л. 434).

Сокрушительное поражение Романова показало, что правитель отнял у «великого государя» даже тень власти. В награду за дерзость Федор Ноготков был повышен на несколько рангов, а Федора Романова на его посту заменил Степан Годунов. Новые назначения сразу показали, кто был вдохновителем местнической интриги против Романовых. То были Годуновы.

Опекуны царя Федора, назначенные Грозным, исчезли с лица земли один за другим. В живых оставался один Богдан Вельский, прозябавший в деревенской ссылке. Бо­рис не спешил с его возвращением на государеву службу. Когда же бывший любимец царя Ивана и глава первого правительства царя Федора объявился в столице, Годунов унизил его заурядным служебным назначением. В 1596 г. Разрядный приказ послал оружничего из столицы на юж­ную границу «дозирать» засечную черту.

Богдан Бельский был близким родственником Году­нова и его давним соратником по опричной службе. Борис мог бы пользоваться его дружбой. Но вышло иначе. Борь­ба вокруг трона разгоралась. Вчерашние покровители и друзья Годунова — Щелкалов, Романовы, Бельский — ста­ли его врагами.

Глава 8 «ЗАПОВЕДНЫЕ» И «УРОЧНЫЕ» ГОДЫ

Образование единого государства в XV-XVI вв. создало более благоприятные условия для его экономического и культурного роста. Но, опираясь на возросшую мощь стра­ны, феодальные землевладельцы ввели Юрьев день, стеснивший свободу крестьянских переходов.

В середине XVI в. крестьянин мог уйти от землевла­дельца в течение двух недель после 20 ноября, предварительно заплатив особую пошлину за выход — рубль пожилого — большую по тем временам сумму.

В конце XVI в. в жизни русских крестьян наступили драматические перемены. Они утратили ту ограниченную свободу, которую гарантировал им Юрьев день. На стра­ну опустилась мгла крепостничества.

Как и при каких обстоятельствах сформировался кре­постнический режим в конце XVI в.? Для русской истории этот вопрос имеет первостепенное значение. Феодаль­ные архивы сохранили важнейшие крестьянские законы, изданные в правление Ивана Грозного, Бориса Годунова и первых Романовых. В длинной цепи недостает лишь одного, но зато самого важного звена — закона об отмене Юрьева дня, покончившего с крестьянской свободой.

Ученые ищут решения проблемы закрепощения уже более 200 лет. В ходе дискуссии были выдвинуты две основные концепции. Одна воплотилась в теории «указного» закрепощения крестьян, другая — в теории «безуказного» закрепощения.

Известный русский историк В. Н. Татищев считал, что крестьян закрепостил Годунов специальным законом 1592 г. После смерти злосчастного Бориса текст его зако­на был затерян, да так основательно, что никто не смог его разыскать.

Слабость «указной» теории заключалась в том, что она опиралась не на строго проверенные факты, а на догадки. Отметив это обстоятельство, В. О. Ключевский назвал ис­торической сказкой мнение об установлении крепостной неволи Годуновым. Не правительственные распоряжения, утверждал он, а реальные условия жизни, задолженность крестьян положили конец крестьянским переходам. Та­лант Ключевского доставил его концепции общее признание. Но это признание было поколеблено, когда в архивах обнаружились документы о «заповедных летах».

Известный французский источниковед Ш. Ланглуа за­метил, что историкам по необходимости приходится пользоваться такими материалами, от которых с презрением отвернулся бы любой исследователь в области точных наук. Скудные источники, повествующие о «заповедных летах», служат, пожалуй, лучшей иллюстрацией этого замечания.

Под «заповедью» в Древней Руси подразумевали вся­кого рода запреты. Власти воспрещали торговать заповед­ным товаром, охотиться в заповедном лесу. Несколько найденных в архиве помещичьих грамот свидетельствова­ли о том, что в «заповедные лета» власти возвращали по­мещикам ушедших от них крестьян. Проанализировав эти грамоты, историки высказали предположение, что, воз­можно, именно указ о «заповеди» аннулировал Юрьев день. Такая догадка неизбежно привела к пересмотру всех возникших ранее концепций.

Новая теория закрепощения обрела стройность и за­конченность формы в исследованиях академика Б. Д. Грекова, обобщившего историю крестьянства в замечательном труде «Крестьяне на Руси». Вместе с академиком С. Б. Веселовским Б. Д. Греков всесторонне аргументировал мне­ние о том, что Иван IV воспретил крестьянские переходы за три года до своей смерти. С. Б. Веселовский считал, что при жизни Грозного его указ действовал лишь в от­дельных небольших районах. По мнению Б. Д. Грекова, вся страна разом оказалась под пятой крепостного режи­ма. Его взгляд стал преобладающим в науке.

Последующие годы принесли новые выдающиеся ар­хивные находки. Советский ученый В. И. Корецкий впер­вые обнаружил не косвенные (как в документах о «запо­ведных летах»), а прямые указания на тот самый закон, который тщетно разыскивался в течение 200 лет. В прав­ление царя Федора Ивановича монахи одного из новгород­ских монастырей обратились к нему с такими словами:

«Ныне по твоему царскому указу крестьяном и бобылем выходу нет».

Итак, если искомый крепостной закон исходил от Фе­дора, за которого фактически правил Годунов, как быть с гипотезой о «заповедном» указе Ивана IV? Пересмотр теории «заповедных лет» казался неизбежным. Но он не был осуществлен из-за новых архивных открытий. Най­денная В. И. Корецким летописная заметка XVII в. не упоминала о «заповедных летах», однако из нее следовало, что Юрьев день был уничтожен не царем Федором, а его отцом, «благочестивым государем» Иваном Василье­вичем (Подробнее см. в кн.: Скрынников Р. Г. Указ. соч., с. 178-180).

Пока подлинный текст царского указа не разыскан, любые суждения о нем останутся не более чем гипотезами. Научное же значение каждой гипотезы будет зависеть от того, насколько она согласуется со всеми имеющимися фактами и источниками.

Случается так, что источники находятся в очевидном противоречии между собой. Тогда историк ищет пути к наилучшему их истолкованию и объяснению. Его труд на­чинает напоминать кропотливый труд следователя. И тот и другой не должны верить на слово своим свидетелям. Легко сбиться с пути при излишней доверчивости. И тот и другой не должны быть излишне скептичными. Рассле­дование может зайти в тупик. Учитывая все это, попро­буем заново выслушать речи немногих уцелевших свиде­телей введения в России крепостного права. Эти речи не­внятны и противоречивы, но иных данных у нас нет.

Чем значительнее историческое явление, тем больше вероятность того, что оно отразится в источниках и в па­мяти современников. Утрата, быть может, самого значи­тельного из указов Грозного удивительна сама по себе. Отсутствие каких бы то ни было ссылок на него в доку­ментах последних лет царствования Ивана совсем необъ­яснимо.

Первые упоминания о «заповедных летах» появляются в документах периода правления Годунова. Число их ограниченно. Это грамоты нескольких помещиков, живших близ Новгорода в так называемой Деревской пятине.

Через пять лет после смерти Грозного трое помещиков обратились в суд с требованием вернуть беглых крестьян. Большая часть крестьян ушла от них при царе Федоре, несколько человек — еще в последние три года правления Ивана IV. Эти годы (как и последующие) названы в по­мещичьих исках «заповедными».

Что скрывалось за помещичьими претензиями, помимо алчности? На какие законы они ориентировались? В источнике нет материала для решения этих вопросов. Время пощадило лишь отдельные, наименее важные фрагменты из деревских судных дел о крестьянах. Пропали и дворян­ские челобитные, и решения приказных судей. Остались одни «обыски» — письменные показания населения, затре­бованные судом для проверки исков. Добились ли деревские помещики возврата крестьян? Какими нормами руководствовался суд в решении их дел? Об этом можно лишь догадываться.

Прежде чем принимать претензии трех помещиков за доказательство чего бы то ни было, их следовало подверг­нуть всесторонней проверке. Поиски необходимого для проверки материала оказались длительными, но в конце концов они увенчались успехом. Архивы сохранили опи­сания деревских поместий, составленные в те самые годы, которые позже были названы «заповедными». Авторитет­ность этих описаний не подлежит сомнению. Писцовые книги XVI в. принадлежали к разряду основной юридиче­ской документации, подтверждавшей права помещиков на землю и крестьян.

Владельцем одного из трех поместий Деревской пяти­ны был сын боярский Иван Непейцын. В 1588 г. он хлопотал о возвращении ему двух крестьян, братьев Гавриловых, сбежавших от него, по его словам, в «заповед­ные» — 1581-1582 гг., когда сам он находился «на государеве службе в Лялицах» (Самоквасов Д. Я. Архивный материал, т. 2, ч. 2. М., 1909, с. 450).Бой со шведами у деревни Лялицы произошел в феврале 1582 г. Очевидно, именно в это время Гавриловы и покинули помещичью деревню Крутцы. Через несколько месяцев в поместье прибыли го­сударевы «большие» писцы. Они описали барскую усадьбу и пустые крестьянские дворы, но ни словом не обмолви­лись о беглых Гавриловых (Центральный государственный архив древних актов, Поместный приказ, ф. 1209, кн. 959, л. 199). Кажется, они сами не по­дозревали о том, что проводят описание в «заповедном» году. (Предположительно царь Иван издал закон против выходов незадолго до того, как писцы приступили к делу.) Явившись в поместье Непейцына, писцы обязаны были записать имена по крайней мере тех крестьян, которые покинули помещика буквально у них под носом, грубо нарушив только что изданный государев указ. Если писцы не сделали этого, значит, у них не было инструкций насчет «заповедных лет» в деревских поместьях.

Из двух противоречивых показаний предпочтение сле­дует отдать более раннему и более авторитетному показа­нию писцовых книг. Запоздалые «речи» Непейцына, очевидно, отразили реальность более позднего времени. Использовать их для характеристики времени Ивана IV было бы опрометчиво.

Определяя географию «заповедных лет» при Грозном, С. Б. Веселовский указывал на Деревскую пятину и вотчины Иосифо-Волоколамского монастыря как сферу действия ранней «заповеди».

Свидетельства об иосифо-волоколамских крестьянах бесспорно заслуживают внимания. Историки извлекли их из подлинных приходо-расходных книг монастыря за 70- 80-е годы XVI в. Самые ранние книги пестрят записями о выходах монастырских крестьян. К весне 1580 г. число «выходных» записей достигает максимума. С осени 1581 г. они навсегда исчезают со страниц документа. Речь идет не о претензиях монастыря, а о фактах реальной жизни. На основании их можно заключить, что с начала 80-х. го­дов Юрьев день, не существовал более для волоколамских крестьян. Можно ли приобщить эту новую улику к делу о «заповедных летах»? Если монахи знали о царском «заповедном» указе, почему они ни разу не упомянули о «заповедных летах» ни в приходных книгах, ни в прочей монастырской документации?

Чтобы оценить достоверность свидетельского показа­нии, надо прежде всего выяснить степень осведомленности свидетеля. Бесполезно спрашивать его о том, чего он не знает. Монахи вели учет крестьянского населения с по­мощью писцовых книг, которые не сохранились до наших дней. В приходных книгах они фиксировали не крестьянские передвижения, а оборот денег в монастырской казне. По этой причине в их финансовых ведомостях фигури­ровали лишь те переходы, при которых крестьяне выпла­чивали монастырю предусмотренную законом рублевую пошлину — пожилое. Таким образом, исчезновение записей о переходах из приходных книг свидетельствовало не о прекращении крестьянских переходов, а лишь о прекращении денежных операций, связанных с выплатой пожи­лого.

Это заключение подтверждают другие документы. По­пробуем заглянуть к соседям волоколамских крестьян — тверским крестьянам, жившим в вотчинах Симеона Бекбулатовича Тверского. Обеспокоенный повальным бегством крестьян, служилый хан в 1580 г. послал в свои вотчины писцов, чтобы выяснить причины бедствия. Описание обнаружило любопытные факты. Оказалось, что из 200 от­сутствовавших крестьян лишь считанные единицы поки­нули свои деревни с уплатой пожилого в Юрьев день. В подавляющем большинстве крестьяне сбежали из вотчины в голодные весенние месяцы, не заплатив пошлины. Мно­гих свезли к себе соседние феодалы, также без соблюде­ния правил Юрьева дня.

К началу 80-х годов значительная часть сельского на­селения либо разбежалась, либо вымерла. Деревня напо­минала огромный пустырь. Крестьяне пахали лишь малую часть той пашни, которая кормила их прежде. Под тя­жестью катастрофы старый порядок перехода в Юрьев день полностью разладился. Этот сдвиг и запечатлелся в документах о волоколамских и тверских крестьянах. Ни­каких следов законодательной отмены Юрьева дня в них не обнаруживается.

При царе Василии Шуйском в 1607 г. Поместный при­каз издал пространное Уложение о крестьянах, в текст которого была включена своего рода историческая справ­ка. «При царе Иоане Васильевиче,- утверждали дьяки,- крестьяне выход имели вольный, а царь Федор Иоанович по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старей­ших бояр, выход крестьяном заказал, и у кого колико то­гда крестьян где было, книги учинил» (Татищев В. Н. История Российская, т. VII. Л., 1968, с. 373).Компетентность составителей Уложения не вызывает сомнения. Уложение вышло из стен того самого Поместного приказа, который издавал и хранил все законы о крестьянах. Этот источник имеет первостепенное значение. Он окончательно разру­шает представление о том, что крестьяне утратили выход при Грозном. Предполагали, что царь Иван, введя «запо­ведь», провел перепись земель, чтобы закрепить крестьян за землевладельцами. По Уложению, перепись провел не Иван, а Федор. Факты целиком подтверждают эту версию. При Грозном писцы побывали лишь в Новгороде. Общее описание государства было сделано после его смерти.

Справку Поместного приказа 1607 г. можно проверить с помощью более ранних документов. Для этого следует вернуться к находкам В. И. Корецкого.

В 1595 г. старцы Пантелеймонова монастыря Деревской пятины в своем прошении напомнили царю Федору, но ныне по его царскому указу «крестьяном выходу нет» (Археографический ежегодник за 1966 г. М., 1968, с. 313). Поместный приказ, принявший челобитную, не только не опротестовал это заявление монахов, но и процитировал его в своем судном решении. И челобитная, и решение суда сохранились в оригинале, что придает им особую ценность. Подлинные документы 1595 г., таким об­разом, полностью подтверждают справку Поместного при­каза 1607 г. и тем самым дают в руки исследователя неопровержимые доказательства того, что у истоков крепост­ного режима стоял не Грозный, а Годунов.

Но как объяснить тогда другой документ, найденный В. И. Корецким,- краткую летопись, сообщавшую, что «законный и благочестивый царь» Иван Васильевич нало­жил «заклятие» на крестьянский выход, а узурпатор Бо­рис нарушил его волю и возобновил Юрьев день во время сильного голода в 1601-1603 гг.? Прежде всего попробуем ответить на вопрос: кем был этот новый свидетель, реши­тельно опровергший заявления Поместного приказа? Мо­жет быть, это современник Грозного, непосредственный очевидец событий тех лет? Нет, это не так. Летописная заметка появилась на свет в XVII в., когда и Грозный, и Годунов, и Шуйский давно сошли со сцены. Ее составил безвестный провинциальный дворянин-крепостник, апел­лировавший к памяти «благочестивого царя» ради оправдания установившегося режима. Нет и намека на то, что летописец имел под руками подлинные документы о за­крепощении: заметка носит чисто литературный характер.

Иски помещиков Деревской пятины и записи монахов Иосифо — Волоколамского монастыря очень невнятно рассказали о «заповедных летах». Значительно больше сведений о новых нормах можно почерпнуть из жалованной грамоты городу Торопцу, составленной Поместным приказом дьяка Андрея Щелкалова в 1590 г. Городские власти получили в то время разрешение вернуть на посад своих тяглецов (людей, плативших государеву подать — тягло), которые ушли на земли помещиков и монастырей « заповедные лета» (Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1902, кн. 2, с. 359).

Торопецкая грамота вносит новую поправку в теорию «заповедных лет». Основной «заповедной» нормой,считали формальное упразднение Юрьева дня. Однако торопецкий документ говорит не о крестьянах, а о посадских людях, никакого отношения к Юрьеву дню не имевших. «Заповедные» меры в отношении городских жителей под­чинены были финансовым целям. Казна издавна получа­ла львиную долю денежных доходов с городских налого­плательщиков. В период «великого разорения» горожане искали спасения в деревне. Города опустели. В рамках «заповедных лет» власти добивались возвращения посад­ских людей в их старые городские дворы в целях возрож­дения платежеспособной посадской общины. Введение «заповедных лет» в Торопце означало временное прикреп­ление разбежавшихся из города налогоплательщиков к тяглой посадской общине. Меры по возрождению город­ского тягла получили наименование «посадского строе­ния». О них подробнее мы будем говорить ниже.

Правительство ратовало за возвращение налогоплатель­щиков как в городах, так и в деревне. Чтобы вернуть себе тяглых крестьян, деревские помещики в своих исковых заявлениях старались доказать, что «спорные» крестьяне ушли от них «с тяглые пашни», чем нанесли ущерб ка­зенным податям. Другой пример: администрация «чер­ных» (государственных) волостей на Двине пожаловалась на разброд волостных крестьян, и Андрей Щелкалов в 1585 г. велел сыскать этих крестьян в вотчинах соседнего монастыря и вернуть их в волость «на государеву землю на тяглое место».

Последняя грамота, упоминавшая о «заповедных ле­тах», была адресована Никольскому монастырю на Двине и имела дату — 1592 г. В то время Никольские монахи об­ратились в Москву с просьбой помочь им вернуть на ста­рые тяглые наделы двух крестьян. Один крестьянин поки­нул монастырскую вотчину, другой остался в ее пределах, но забросил свой надел и ушел в зятья к соседу. Чтобы подкрепить просьбу, монахи тщательно подсчитали, какой убыток казне причинили вышедшие крестьяне. Дьяк Щел­калов не только удовлетворил иск Никольских монахов, но и включил в текст судного решения особую статью, ад­ресованную «черным» волостям, со всех сторон окружав­шим владения Никольского монастыря. Волостям вос­прещалось вывозить крестьян из Никольской вотчины «в заповедные лета (впредь) до нашего (государева) указу» (Русская историческая библиотека, т. XIV. СПб., 1894, стб. 137).

Двинская грамота 1592 г. отразила новый этап в ста­новлении «заповедного» режима. Судя по торопецкой гра­моте, правительство считало «заповедными» годы, предшествовавшие 1590 г. На основании двинской грамоты 1592 г. можно заключить, что творцы нового режима на­меревались распространить действие «заповеди» на все обозримое будущее, хотя при этом они и не отказались от взгляда на нее как на меру временную, которую рано или поздно упразднит особый государев указ.

Достоверные источники приказного происхождения 1590-1592 гг. позволяют обнаружить наиболее характер­ные черты «заповедного» режима, находившегося в то время в процессе формирования: «заповедь» имела в виду налогоплательщиков города и деревни; механизм «запо­ведного» режима приводила в движение инициатива отдельных землевладельцев и феодальных городов; «запо­ведные лета» функционировали как система временных мер. Можно отметить и еще одну характерную особенность. В большинстве правительственных распоряжений о воз­вращении тяглых горожан и крестьян на старое место жи­тельства нет термина «заповедные лета». Неизвестно, до­бились ли удовлетворения своих исков Непейцын и двое других деревских помещиков. А вот их сосед по поместью Д. Языков выиграл аналогичную тяжбу из-за крестьян год спустя. Оригинал судного дела Языкова сохранился пол­ностью, включая помещичий иск и решение приказного судьи о возвращении крестьян. Однако ни один из этих документов не содержит указания на «заповедные лета».

Источники рисуют картину достаточно неожиданную. В правление Годунова крепостной режим стал впервые приобретать четкие контуры. Но и тогда приказные дель­цы неохотно пользовались понятием «заповедные лета» и при решении дел часто обходились без всякой ссылки на «заповедь». Не свидетельствует ли это о том, что «запо­ведь» не превратилась еще в формулу закона? Если так, то отсюда следует, что механизм «заповедных лет» возник не из законодательного акта, а из практических распоря­жений властей. Финансы стали одной из главных пружин этого механизма.

К концу царствования Грозного податные поступления в казну резко сократились, финансовая система пришла в полный упадок. При Федоре власти проводили в отношении податных сословий такую политику, которая определялась в первую очередь необходимостью укрепления финансовой системы. Таким образом, возврат крестьян и посадских людей на тяглые участки был связан поначалу не с законодательной отменой Юрьева дня, а с упорядо­чением налоговой системы и временным прикреплением налогоплательщиков к государеву тяглу. «Заповедь» рас­сматривалась как частная, преходящая мера, призванная помочь возрождению расстроенной налоговой системы. Временные меры, преследовавшие узкофинансовые цели, очевидно, не нуждались в развернутом законодательстве. Поначалу едва ли кто-нибудь предвидел, к каким последствиям приведет новая налоговая политика.

Система мер по упорядочению налоговой системы не привела к полному прекращению крестьянских выходов. «Заповедь» распространялась лишь на дворовладельцев, ответственных за подать, но не распространялась на их братьев, детей и племянников. Правительство использова­ло это, когда того требовали интересы государственной службы. В 1592 г. Андрей Щелкалов направил в южные уезды указ о наборе жителей на казачью службу во вновь построенные пограничные крепости. Набору подлежали крестьянские дети и захребетники, не платившие госу­дареву подать. В казаки шли и отдельные тяглые крестья­не, сумевшие приискать и посадить на свой тяглый уча­сток замену. Самый факт их выхода потверждал сугубо финансовый характер наметившегося прикрепления.

Документы относительно казачьего набора проясняют обстоятельства, при которых произошло рождение нового режима. Крестьянские челобитные рисуют картину подлинного разбоя феодальных землевладельцев. Чтобы поме­шать крестьянам выйти на государеву службу, помещики били и мучили их, сажали на цепь и в «железа на смерть», прятали в своих усадьбах крестьянских жен и детей, за­бирали с крестьянских дворов «животину и рухлядь» (Анпилогов Г. Н. Указ. соч., с. 307-373).Ушедших крестьян феодалы пытались вернуть по суду. Правда, в своих челобитных они не могли сослаться на за­кон, воспрещавший выход. Но они настойчиво подчерки­вали угрозу опустошения государева тягла. Записавшиеся на службу крестьяне со своей стороны доказывали, что они оставили замену на покинутых наделах и, таким образом, их выход не причинил ущерба казне.

Южные помещики буквально завалили Поместный при­каз исками о возвращении их крестьян из казаков. В итоге Щелкалов послал воеводам новую инструкцию, строжайше воспрещавшую брать в казаки каких бы то ни было кре­стьян «с пашни» даже при условии замены. Как видно, дворяне быстро усвоили все выгоды, вытекавшие из новой финансовой политики правительства, и постарались дать им свое истолкование. Помещики южных уездов фактиче­ски обращались со своими крестьянами, как с крепостными.

Система закрепощения крестьян в рамках «заповедных лет» оказалась недостаточно гибкой. Из года в год число «заповедных лет» неуклонно росло. Вместе с тем множи­лось количество споров из-за крестьян. Помещики годами ждали решения суда по своим делам. Клубок тяжб запу­тывался. Разлад внутри феодального сословия усиливался. Приказный аппарат оказался перегруженным. Чтобы ра­зом покончить с нараставшими трудностями, власти при­нуждены были наконец аннулировать долгие «заповедные» годы и ограничить давность исков о крестьянах.

3 мая 1594 г. Андрей Щелкалов решил спор между двумя новгородскими помещиками Зиновьевым и Молевановым. Зиновьев пытался вернуть крестьян, которых Молеванов увез из его поместья в самый последний год жизни Грозного. Щелкалов вынес решение в пользу но­вого владельца. Препровождая это решение в Новгород, дьяк предписал местным судьям руководствоваться пяти­летним сроком давности, «а старее пяти лет суда и управы в крестьянском вывозе и во владенье челобитчиком не давати и им отказывати» (Археографический ежегодник за 1966 г., с. 318).Одним росчерком пера главный дьяк аннулировал старые «заповедные лета» 80-х годов.

Многолетняя практика возвращения крестьян старым землевладельцам привела к тому, что временные и прехо­дящие меры стали постепенно превращаться в постоянное узаконение. Сознание современников чутко уловило этот рубеж. В 1595 г. новгородские монахи смогли написать:

«Ныне по государеву указу крестьяном и бобылем выходу нет».

Чтобы верно интерпретировать источник, надо прежде всего уточнить понятия, употребленные в нем. В этой связи уместно будет напомнить, что для современ­ников Годунова понятие «царский указ» не совпадало с по­нятием «закон». Любое частное решение власть выносила от имени царя посредством формулы «по государеву ука­зу». Отсюда следует, что слова новгородских монахов об «указе» Федора не обязательно имели в виду развернутый законодательный акт против крестьянского выхода. Кстати, их слова очень мало напоминают точную цитату из текста закона.

То, что ученым не удалось отыскать закон об отмене Юрьева дня, нисколько не удивительно. Значительная часть архивов XVI в. исчезла бесследно. Необъяснимо другое. При вступлении на трон Лжедмитрий I (1605- 1606) велел собрать законы своих предшественников и объединить их в Сводный судебник. Его приказ выполня­ли дьяки, возглавлявшие суды при царях Федоре Ивано­виче и Борисе Годунове. В их руках были нетронутые архивы. Тем не менее они не смогли найти и включить в свод законов указ, аннулировавший Юрьев день. Эта странная неудача может иметь лишь одно объяснение: разыскиваемый указ, по-видимому, никогда не был издан.

Своими деяниями царь Иван Грозный снискал недоб­рую славу. Он обложил народ тяжелыми податями, каких Русь не знала прежде. Царские сборщики пускали кре­стьян по миру, выколачивая недоимки. В самые голодные годы Грозный не пожелал открыть перед бедствующим народом царские житницы, полные хлеба. Но своим Судебником Иван IV подтвердил Юрьев день, и на его время пришлись последние десятилетия крестьянской «воли».

Сыграть зловещую роль крепостника суждено было Борису Годунову. Авторы исторической справки 1607 г. утверждали, будто благочестивый Федор закрепостил крестьян «по наговору» Бориса. В действительности все про­изошло несколько иначе. Основы крепостнического режи­ма были заложены приказным ведомством дьяка Андрея Щелкалова. Сместив фактического соправителя, Борис присвоил плоды его многолетних усилий. Через три года после отставки дьяка Годунов облек установления Щел­калова о пятилетнем сроке сыска крестьян в форму раз­вернутого законодательного акта. Издание закона 1597 г. означало, что система мер по упорядочению финансов окончательно переродилась в систему прикрепления к земле. Таким был механизм закрепощения многомиллион­ного русского крестьянства.

Крепостной закон 1597 г. был издан от имени царя Федора. Но Федор доживал свои последние дни, и современники отлично знали, от кого исходил именной указ. Крепостнический курс доставил Борису широкую под­держку со стороны феодального дворянства.

Глава 9 ЗЕМСКИЙ СОБОР 1598 Г

Царь Федор умер 6 января 1598 г. Древнюю корону — шапку Мономаха — надел на себя Борис Годунов, одержавший победу в борьбе за власть. Среди современни­ков и потомков многие сочли его узурпатором. Но такой взгляд был основательно поколеблен благодаря работам В. О. Ключевского. Известный русский историк утверж­дал, что Борис был избран правильным Земским собором, т. е. включавшим представителей дворянства, духовенства и верхов посадского населения. Мнение Ключевского под­держал С. Ф. Платонов. Воцарение Годунова, писал он, не было следствием интриги, ибо Земским собор выбрал его вполне сознательно и лучше нас знал, за что выбирал.

Избирательная документация Годунова сохранилась. Авторы ее старательно описали историю восшествия Бориса на престол, но им не удалось избежать недомолвок и противоречий. Историки до сих пор не могут ответить на простой вопрос: «Сколько людей участвовало в соборном избрании Годунова?» Н. М. Карамзин насчитал 500 избирателей, С. М. Соловьев- 474, Н. И. Костома­ров- 476, В. О. Ключевский -512, а современная иссле­довательница С. П. Мордовина — более 600. Эти расхож­дения поистине удивительны, ибо все названные ученые опирались в своих расчетах на показания одних и тех же источников. Затруднения вызваны следующими момен­тами.

Сохранилось не одно, а два соборных постановления об утверждении Годунова в царском чине. Если верить датам, то оба документа были составлены практически в одно и то же время. Первая грамота помечена июлем 1598 г. Вторую грамоту писали в том же месяце и закон­чили 1 августа 1598 г. Однако по содержанию грамоты заметно различаются. Они дают неодинаковое освещение некоторых важных моментов избирательной кампании Бориса и неодинаково определяют состав его выборщиков. Кроме того, в каждой из них списочный состав собора не соответствует подписям.

Если имеются сходные постановления, подписанные разными лицами, то можно сделать вывод, что эти постановления выносились не в одно и то же время. Сказанное побуждает подвергнуть всесторонней критической провер­ке датировку утвержденных грамот.

Внимательное чтение июльского постановления позво­ляет расщепить его на две части. Основной текст имеет четкую концовку: члены собора приносят присягу на вер­ность Годунову, а непослушным грозят проклятием. За­тем следуют традиционная заключительная фраза: «А у сей утвержденной грамоты сидели…»-и список членов избирательного собора.

Со временем грамоту дополнили обширной припиской. Приписка имела совершенно такую же концовку, как и основной текст. Ее составители повторили формулу вер­ности Борису и проклятия по адресу ослушников. Они же датировали грамоту, пометив, что она «уложена и написа­на бысть лета 7106 июля в… день».

Можно предположить, что эта дата указывала на вре­мя составления приписки, а не основного текста. Авторы приписки обратили внимание на то, что в соборном спи­ске основного текста пропущено имя одного из главных церковных иерархов Гермогена. Они сочли нужным пояс­нить, что Гермогеи «был в то время (!) в своей митропо­лии во граде в Казани для великих церковных погреб и земских дел» (Древняя Российская Вивлиофика, ч. VII. М., 1788, с. 111, 116, 118).Приведенные слова не оставляют сомне­ния в том, что основной текст грамоты возник значитель­но раньше приписки. Поздний комментатор заметил це­лый ряд пробелов в основном тексте и объяснил их тем, что «писаны быша имена в сей утвержденной грамоте памятию… занеже в то время (!) степенных списков вско­ре не сыскано».

К какому же времени относится основной текст при­говора об избрании Бориса? В грамоте можно обнару­жить самые точные данные на этот счет. Патриарх Иов, сказано в ней, 9 марта 1598 г. предложил собору составить грамоту об утверждении Бориса на царство:

«да бу­дет впредь неколебимо, как во утвержденной грамоте написано будет». 1 апреля Борис въехал в царский дворец, после чего «сию утвержденную грамоту, по мале времени написавши, принесоша к Иеву» (Там же, с. 94, 103).

Значит, утвержденная грамота была составлена в марте — начале апреля 1598 г. В пользу этой даты говорит и то, что соборный приговор день за днем описывает избирательную кампанию с янва­ря до начала апреля, но полностью умалчивает о после­дующих событиях. Так обнаруживается первый подлог в избирательной документации Годунова. Вопреки точным указаниям начального текста, редакторы произвольно пе­редвинули время ее составления с апреля на июль, вы­ставив эту дату в приписке к тексту грамоты.

Второй приговор об избрании Бориса помечен 1 авгу­ста. В отличие от первого, он скреплен подписями не толь­ко церковников, но и всех светских чинов, участвовав­ших в выборах. В. О. Ключевский первым заметил несо­ответствие между списками и подписями избирателей Го­дунова и попытался объяснить расхождение тем, что спи­ски были составлены при созыве собора в феврале-марте, а подписи собраны при закрытии собора в августе. Гипо­теза В. О. Ключевского кажется, однако, неудачной.

Тщательная проверка списков и подписей избирателей позволяет установить иную дату составления грамоты. По­сле коронации, в первых числах сентября, Борис пожало­вал чинами многих знатных дворян, участвовавших в вы­борах. И в списках и в подписях избирателей (при всех их расхождениях) эти лица названы с теми чинами, которые они получили в сентябре — декабре 1598 г. Отсюда следует, что канцелярия составила списки собора не в феврале 1598 г., а почти год спустя.

Новая датировка объясняет, почему далеко расходятся между собой списки церковного собора в двух утвержденных грамотах. Не две- три недели, а год разделял две ре­дакции грамоты, и в этот период сменились настоятели ряда монастырей. Возникла даже новая епископская кафедра в Кореле, и она впервые названа в поздней редак­ции «утвержденной грамоты».

Факты выявляют второй подлог в избирательных до­кументах Годунова. Цели и мотивы этого подлога можно понять. Окружение нового царя ориентировалось на прецедент — избрание царя Федора. Земский собор «избрал» на трон слабоумного царского отпрыска ровно за месяц до его коронации. Годуновская канцелярия стремилась доказать, что и Борис короновался на царство через месяц после избрания на Земском соборе.

А теперь рассмотрим историю Земского собора 1598 г. по существу.

Царь Федор Иванович не оставил после себя завеща­ния. Неясно, помешал ли ему правитель или по своему умственному убожеству он и сам не настаивал на необхо­димости «совершить» духовную. В ходе избирательной борьбы возникли различные версии насчет его последней воли. Носились слухи, будто Федор назвал в качестве пре­емника Романова, одного из своих братьев. Официальная версия, исходившая от Годуновых, была иной. Как зна­чилось в утвержденной грамоте ранней редакции, Федор «учинил» после себя на троне жену Ирину, а Борису «приказал» царство и свою душу в придачу (Там же, с. 38).Окончатель­ная редакция той же грамоты гласила, что царь оставил «на государствах» супругу, а патриарха Иова и Бориса Годунова назначил своими душеприказчиками (Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией, т. 2. СПб., 1832, с. 19).Наиболее достоверные источники повествуют, что патриарх тщет­но напоминал Федору о необходимости назвать имя пре­емника. Царь по обыкновению отмалчивался и ссылался на волю божью (Государственная Публичная Библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, собр. Соловецк., № 1184/1294, л. 4-4 об. Патриарх и цари­ца Ирина тщетно пытались принудить умирающего Федора на­значить своим преемником Годунова (см.: Зап. ОРГБЛ, вып. 32. М., 1971, с. 159; Буссов К. Московская хроника, 1584-1613. М.- Л., 1961, с. 80-81)). Будущее жены его тревожило больше, чем будущее трона. По словам очевидцев, Федор наказал Ирине «принять иноческий образ» и закончить жизнь в монастыре (ПСРЛ, т. XIV. М., 1965, с. 49; Зап. ОРГБЛ, вып. 19. М., 1957, с. 174; Вопросы истории, 1971, № 5, с. 139). Как видно, «благоуродивый» Федор действо­вал в полном соответствии с церковными предписаниями и стариной.

Каждый из родственников царя имел свою причину негодовать на его поведение. В итоге Федор умер в пол­ном небрежении. Вскрытие гробницы показало, что покой­ника обрядили в скромный мирской кафтан, перепоясан­ный ремнем, и даже сосуд для миро ему положили не по-царски простой (Тихомиров М. Н. Российское государство XV-XVII вв. М., 1973, с. 83). «Освятованный» царь, проведший жизнь в постах и молитве, не сподобился обряда постри­жения. А между тем в роду Калиты предсмертное постри­жение стало своего рода традицией со времени Васи­лия III и Ивана IV. Но с Федором начали обращаться как с брошенной куклой еще до того, как он испустил дух.

Борис отказался исполнить волю царя относительно пострижения вдовы-царицы и пытался закрепить за ней трон. Тотчас после кончины мужа Ирина издала закон о всеобщей и полной амнистии, повелев без промедления выпустить из тюрем всех опальных изменников, татей (во­ров), разбойников и прочих сидельцев.

Преданный Борису Иов разослал по всем епархиям приказ целовать крест царице. Обнародованный в церквах пространный текст присяги вызвал общее недоумение. Подданных заставляли принести клятву на верность пат­риарху Иову и православной вере, царице Ирине, прави­телю Борису и его детям. Под видом присяги церкви и царице правитель фактически потребовал присяги себе и своему наследнику. Он явно не рассчитал своих сил. По словам очевидцев, в столице «важнейшие не захотели признать Годунова великим князем», в провинции также не все целовали крест «новому великому князю» (!), а на­род выражал недовольство «шайкой Годуновых» (Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1893, кн. 1, с. 298-299).

При жизни Федора Ирину Годунову охотно именова­ли «великой государыней». Но такое звание не равно­значно было реальному царскому титулу. До Лжедмитрия и после него цариц не только не короновали, но и не допускали к участию в торжественной церемонии. Ирина наблюдала за венчанием Федора из окошка светлицы. Не будучи коронованной особой, связанной с подданными присягой, Годунова не могла ни сама обладать царской властью, ни передать ее своему брату.

Испокон веку в православных церквах пели «многие лета» царям и митрополитам. Патриарх Иов не постеснялся нарушить традицию и ввел богослужение в честь вдовы Федора. Летописцы сочли такое новшество неслыханным. «А первое богомолие [было] за нее, государыню,- записал один из них,- а преж того ни за которых цариц и великих кнеинь бога не молили ни в охтеньях, ни в многолетье» (Материалы но истории СССР (XV-XVII вв.), вып. 2, с. 108).Иов старался утвердить взгляд на Ирину как на законную носительницу самодержавной власти. Но ревнители благочестия, и среди них дьяк Иван Тимо­феев, заклеймили его старания, как «бесстыдство» и «на­падение па святую церковь» (Временник Ивана Тимофеева, с. 24).

Имеются сведения о том, что в обстановке междуцар­ствия руководство Боярской думы и столичные чины взяли на себя инициативу созыва избирательного Земского собора. После кончины Федора, записал московский лето­писец, «града Москвы бояре и все воинство и всего цар­ства Московского всякие люди от всех градов и весей збираху людей и посылаху к Москве на избрание царское»(ПСРЛ, т. XIV, с. 50).Показания современников подтверждают достоверность этого известия. Некий немецкий агент сообщал, что уже в конце января именитые бояре и духовные чины Пскова, Новгорода и других городов получили приказ немедленно ехать в столицу для избрания царя. Но этот приказ не был выполнен из-за противодействия правителя.

На воеводских должностях в провинции сидели мно­гие известные недоброжелатели Бориса, и он не желал допустить их к участию в соборе. По словам псковского оче­видца, Годунов приказал перекрыть дороги в столицу и задержать всех лиц, ранее получивших приглашение при­быть в Москву (Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1893, кн. 1, с. 298-299).

Годунов имел основания для тревоги и беспокойства. События развивались совсем не так, как ему хотелось. Иностранные наблюдатели твердили в один голос, что в России «из-за нового царствования возникли великая сму­та» и «великое замешательство».

Самостоятельное правление царицы Ирины не лади­лось с первых дней. Через неделю после кончины мужа она объявила о решении уйти в монастырь. В день ее от­речения в Кремле собралось множество народа. Официальные источники впоследствии изобразили дело так, буд­то толпа, переполненная верноподданническими чувства­ми, слезно просила вдову остаться на царстве. На самом деле настроения народа внушали власть имущим край­нюю тревогу. Голландский наблюдатель Исаак Масса под­черкивал, что отречение Годуновой носило вынужденный характер. «Простой народ, всегда в этой стране готовый к волнению, во множестве столпился около Кремля, шу­мел и вызывал царицу». «Дабы избежать великого не­счастья и возмущения», Ирина вышла на Красное крыль­цо и объявила о намерении постричься (Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937, с. 47).

Годунова отказалась от власти в пользу Боярской думы. «У вас есть князья и бояре,- заявила она народу,- пусть они начальствуют и правят вами» (Донесение М. Шиля о поездке в Москву (1598 г.). М., 1875, с. 12). Слова царицы отвечали политическим видам бояр, и она произ­несла их, вероятно, по настоянию именно бояр.

Вскоре вдова Федора «простым обычаем», без церемо­ний, уехала в Новодевичий монастырь и приняла там «ти­хое и безмолвное иноческое житие». Так гласила официальная легенда. В жизни было иначе.

После пострижения старица Александра Федоровна не только не простилась с мирской жизнью, но пыталась пра­вить страной из монастыря: подписывала именные указы, рассылала их по городам. За спиной царицы-иноки стоял ее брат Борис Годунов.

Правителю не удалось предотвратить пострижение Ирины. Но он не собирался сдавать позиции. В тот памятный день, когда народ вызвал на площадь царицу, Го­дунов вышел на Красное крыльцо вместе с ней и поста­рался убедить всех, что в Московском государстве все останется как было. Взяв слово после сестры, Борис за­явил, что берет на себя управление государством, а князья и бояре будут ему помощниками. Так передал речь Году­нова австрийский гонец Михаил Шилъ. Достоверность из­вестия засвидетельствована апрельской грамотой. Как следует из ее текста, Борис утверждал, что «с боляры радети и промышляти рад не токмо по-прежнему, но и свы­ше перваго». Совсем иначе передали речь Бориса соста­вители окончательной редакции грамоты. Годунов будто бы сказал, что удаляется от дел, а править государством будет патриарх.

Правительственная канцелярия пыталась скрыть от посторонних глаз необъяснимое противоречие в поведе­нии Годунова. Сначала он вознамерился править страной и постарался обязать всех присягой, а затем устранился от дел. Почему? По доброй воле, как утверждал поздний редактор, или под давлением обстоятельств?

При жизни Федора Годунов умел добиться повинове­ния от высшей знати. После смерти царя бояре перестали скрывать свою вражду к временщику. Аристократия и слышать не желала о передаче ему короны. Ее упрямство подкреплялось вековыми традициями. В феодальные головы плохо укладывалась мысль об избрании в цари не слишком знатного дворянина. Никто не сомневался в том, что на троне может сидеть лишь тот, кто происходит от «царского корени». Ближайшими родственниками Москов­ского дома были князья-рюриковичи, среди которых пер­венствовали «принцы крови» Шуйские. Калита вел род от Александра Невского, Шуйские — от его старшего брата. Знать помнила это даже при Грозном. По некоторым из­вестиям, князья Шуйские надеялись завладеть опустев­шим троном и настойчиво интриговали против Бориса. После смерти Федора, утверждал «Новый летописец», патриарх и власти, «со всей землею советовав», решили посадить на царство Бориса, «князи же Шуйские едины ево не хотяху на царство» (ПСРЛ, т. XIV, с. 50). «Новый летописец» возник в окружении Филарета Романова, и, по меткому замеча­нию С. Ф. Платонова, имя Шуйского было вставлено в эту летопись лишь для отвода глаз. В действительности главными противниками Годунова выступали не Шуй­ские, а Романовы. Княжеская знать принуждена была склонить голову под тяжестью опричного террора. Гоне­ния Годунова довершили дело. Шуйские не осмелились выступить с открытыми притязаниями на корону и пред­почли выждать.

С января 1598 г. в Литву стали поступать сведения о том, что в Москве определились четыре самых вероят­ных претендента на трон. Первые места среди них отво­дились Федору и Александру Никитичам Романовым. Их шансы казались исключительно большими. В феврале за рубежом разнеслась весть, что бояре избрали старшего Романова, а Годунова убили. Литовская секретная служ­ба вскоре же убедилась в неосновательности этих слухов, но литовские «шпиги» продолжали твердить, что бояре и воеводы согласны выбрать Романова за родство с преж­ним царем.

Последние места среди претендентов достались Мсти­славскому и Борису Годунову. В жилах Мстиславского текла королевская кровь, он был праправнуком Ивана III и занимал пост главы Боярской думы. Но среди коренной русской знати литовские выходцы Мстиславские не поль­зовались авторитетом.

Литовцы совсем не высоко оценивали шансы Бориса. Он не имел никаких формальных прав на трон, так как не состоял в кровном родстве с царской фамилией. Пере­давали, что Федор перед смертью выразил отрицательное отношение к кандидатуре Бориса из-за его незнатного происхождения. На стороне Бориса, по сведениям лазут­чиков, выступали меньшие бояре, стрельцы и почти вся «чернь» (Русский архив, 1910, № 11, с. 341, 344). Но ни стрельцы, ни народ, по феодальным меркам, не могли иметь решающего голоса в таком деле, как избрание царя.

Борьба за власть расколола Боярскую думу. В феврале за рубеж поступила информация о том, что московские бояре «никак не могут помириться, между ними великое разногласие и озлобление». Романовы считали свои пози­ции столь прочными, что выступили с резкими нападка­ми на правителя. Из-за их вражды Годунов перестал ез­дить в Боярскую думу и укрылся на своем подворье. На первых порах он не отказался от попыток вершить дела, не выходя из стен дома. Свояк, боярин Шуйский, пытался помочь ему. По данным литовской разведки, Шуйский убеждал бояр ничего не предпринимать без ведома правителя (Там же. )Но его посредничество не привело к успеху. Раз­дор в думе достиг такой остроты, что Борису пришлось покинуть свое кремлевское подворье и выехать за город. Он укрылся в хорошо укрепленном Новодевичьем мона­стыре.

Покидая Кремль, Годунов оставил там в качестве до­веренного лица Иова. Хлопоты патриарха в пользу правителя имели важное значение, но они не могли предопре­делить исход выборов. Ставленник Бориса не обладал ни сильным характером, ни достаточным авторитетом. Бес­церемонное вмешательство в политическую борьбу на­влекло на патриарха негодование знати. Впоследствии Иов не мог без горечи говорить о времени, предшествовав­шем избранию Годунова. В те дни, вспоминал патриарх, он впал «во многие скорби и печали» и на него «нападе озлобление и клеветы, укоризны, рыдания и слезы, сия убо вся меня смиренаго достигоша» (Собрание государственных грамот и договоров, ч. II, с. 181).Если Иов и допу­скал преувеличение, то не слишком большое.

Великородные бояре отвергали претензии патриарха на руководство делами. У них были свои виды на престо­лонаследие. Противоборствующие стороны всеми силами старались заручиться поддержкой столичного населения (Буссов К. Указ. соч., с. 82; Русская историческая библиотека, т. XIII, с. 12). Москва стала ареной яростной агитации против Бориса. Из уст в уста передавали слухи, будто правитель сам отравил благочестивого царя Федора, чтобы завладеть ко­роной. Об этом страшном преступлении толковали и в первые недели междуцарствия, и много лет спустя. Невоз­можно было придумать обвинение более тяжкое, чем цареубийство. Невозможно было найти лучшее средство, чтобы поднять против Годунова посадские низы. Накопившееся в народе недовольство постоянно искало выхода, настрое­ние толпы менялось мгновенно.

Свидетель и участник тогдашних событий Иван Тимо­феев с полной определенностью указал на то, что именно страх изгнал правителя из столицы. Борис, по его словам, опасался в сердце своем, не поднимется ли против него вдруг восстание народа и не поспешит ли народ отомстить за смерть царя, подняв руку на его убийцу (Временник Ивана Тимофеева, с. 218).

Факты обнажают несостоятельность официальных за­верений, будто Борис выехал за город по своей доброй воле. На самом деле бегство из Кремля свидетельствовало о его поражении на первом этапе избирательной борьбы. Поражение могло привести к отставке Годунова с поста правителя.

17 февраля истекло время траура по Федору, и Москва тотчас же приступила к выборам нового царя. Патриарх созвал на своем подворье совещание, принявшее решение об избрании на трон Бориса. Обе редакции утвержденной грамоты подчеркивают, что в совещании участвовали ду­ховенство, бояре, дворяне, дети боярские, приказные люди и всех чинов люди из Москвы и всей Русской земли. Но и в том и в другом варианте рассказа можно заметить сле­ды редакционной работы. В апрельской грамоте сказано, что у патриаршего двора собралось множество людей — «всяк возраст бесчисленных родов Российского государ­ства». Редактор 1599 г. счел неуместным указание на «всяк возраст» и вычеркнул его, заменив росписью собор­ных чинов. Среди них он впервые упомянул столичных купцов-гостей, а кроме того, впервые внес в текст самый термин «собор».

Согласно ранней редакции, Иов предложил кандида­туру Бориса от имени немногих духовных лиц, которые были при преставлении царя Федора в Москве. Этот рас­сказ не удовлетворил позднего редактора, и в новом из­ложении процедура выдвижения кандидатуры Бориса была упрощена. Патриарх будто бы выступил от имени сразу всех духовных и светских чинов: бояр, дворян, при­казных, гостей и всех «хрестьян» (Древняя Российская Вивлиофика, ч. VII, с. 52; Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской Археографической экспедицией, т. 2, с. 24).

Нет возможности составить более точное представле­ние о реальном составе раннего Земского собора. Без вся­кого сомнения, на нем присутствовали бояре Годуновы, их родня Сабуровы и Вельяминовы, а также некоторые младшие чины думы, предположительно боярин князь Хворостинин, окольничий князь Гагин, думные дворяне князь Буйносов и Татищев. Никто из противников пра­вителя на собор, естественно, не попал.

Как следует из утвержденной грамоты, «некие бояре», участвовавшие в соборе, выступили с письменным свиде­тельством в пользу Бориса. Эта подробность подтверждается показанием дьяка Ивана Тимофеева, непосред­ственного участника избрания Бориса. Тимофеев не принадлежал к числу безусловных приверженцев правителя, и его мемуары можно использовать для проверки офици­озных источников. Как писал осведомленный дьяк, самые красноречивые почитатели Годунова не поленились встать на солнечном восходе и пришли к патриарху с писаной «хартией» (Осведомленный дьяк описал совещание у патриарха следующим образом:

«…На утрие, токмо еще начинающи дневи, солнцу же своя простирати лучи на вселенную, собрашася необленно вку­пе сильнословесныя рачители его (Бориса.-Р. С.) вся… и хартию писаньми тщанно соплетше… ускориша они самого архие­рея (Иова.- Р. С.) во двор и подьяша» и пр. (Временник Ивана Тимофеева, с. 52-53)).

Замечательно, что сторонники Бориса столь высоко оценивали значение «хартии», что включили ее, по-видимому, без всяких изменений в апрельскую утверж­денную грамоту.

Созданный в разгар избирательной борьбы, этот доку­мент может служить ярчайшим образцом предвыборной литературы. В нем биография кандидата расписана самы­ми яркими красками, не упущена ни одна деталь, которая могла бы подкрепить его претензии на трон. Авторы «сви­детельства» подчеркивали, что Борис с детства был «пи­таем» от царского стола, что царь Иван посетил его боль­ного на дому и на пальцах показал, что Федор, Ирина и Борис равны для него, как три перста, что Грозный «при­казал» Годунову сына Федора и все царство, что такое же благословение Борис получил и от Федора.

Некоторые детали повествования выдают авторов приговора. Упомянув о посещении годуновского двора Грозным, составители документа добавляют:

«А с ним (ца­рем.- Р. С.) мы, холопи его, были».

Визит носил неофи­циальный характер, и Ивана сопровождали лишь самые близкие ему люди. Большинство из этих людей к 1598 г. либо сошли со сцены, либо оказались в числе противни­ков Бориса. Исключением был Дмитрий Годунов — ста­рый постельничий царя Ивана. Видимо, он и стал одним из главных инициаторов выступления в пользу Бориса. Дядя не скупился на ложь, чтобы обосновать претензии племянника на трон. Большинство его аргументов производили анекдотическое впечатление. Но все это нисколько не смущало Иова и его окружение.

Патриарх благосклонно выслушал «болярскую премуд­рую речь» и вместе с другими участниками собора «приговорил» на другой день собраться в Успенском соборе, а затем организовать шествие в Новодевичий монастырь. Участники Земского собора приняли «крепкое уложение», определившее порядок шествия. В соответствии с разработанным сценарием дворянам следовало стать у кельи царицы Ирины, «всенародному множеству» — «на монастыре — за монастырем» в поле и «всем единогласно с ве­ликим воплем и неутешным плачем» просить Бориса на царство.

Официальные документы нарисовали идиллическую картину единодушного избрания Годунова. Жизнь же была весьма далека от идиллии. Описав то, что произо­шло на патриаршем дворе, составители утвержденной грамоты промолчали о более важных событиях, развернув­шихся в Кремлевском дворце — резиденции Боярской ду­мы. Показания Михаила Шиля позволяют восполнить этот пробел в официозных источниках.

Едва истекло время траура, повествует Шиль, как боя­ре собрались во дворце и после длительных прений обра­тились к народу с особым воззванием: они дважды выхо­дили на Красное крыльцо и увещевали народ принести присягу думе. Лучший оратор думы канцлер Василий Щелкалов настойчиво убеждал толпу в том, что присяга постриженной царице утратила силу и теперь единствен­ный выход — целовать крест боярам (Донесение М. Шиля о поездке в Москву (1598 г.), с. 12-13).

Достоверность австрийской информации подтверждает­ся письмом неизвестного лица из Польши, датированным июлем 1598 г. Ссылаясь на донесение польского гонца из Москвы, автор письма сообщал, что «супруга покойного великого князя (в Москве.- Р. С.) поставила на управле­ние княжеством своего брата Бориса до тех пор, пока не будет поставлен настоящий князь. Канцлер, напротив того, перед сословиями провозгласил, что Борис еще не утвержден в качестве великого князя, и знатные москови­ты ему противятся и даже некоторые утверждают, что Бориса следует убить» (Elemenla ad fontium editiones, t. IV. Romae, 1961, p. 217).

Самая большая трудность для думы состояла в том, что «великие» бояре, решительно отказавшиеся признать права Бориса на трон, никак не могли преодолеть собст­венные разногласия. Братья Романовы унаследовали от отца популярность имени. Но они не обладали достаточ­ной изворотливостью и опытом, чтобы сплотить всех про­тивников правителя. По знатности Романовы далеко пре­восходили Годуновых. Но и они были в родстве с цар­ской семьей лишь по женской линии. «Принцы крови» и «великие» бояре не желали уступать им своих прав на трон.

Решение Боярской думы свидетельствовало о том, что ни Романовы, ни Мстиславские не собрали в думе большинства голосов. Отклонение популярных кандидатов и разногласия обессилили думу.

В ходе избирательной борьбы наступил критический момент. Решение Земского собора в пользу Бориса Годунова не могло считаться законным, поскольку высший государственный орган — Боярская дума — решительно отклонил его кандидатуру. Но и предложение думы при­сягнуть боярам и учредить в стране боярское правление также не прошло. Раскол в верхах привел к тому, что вопрос о престолонаследии был перенесен из думных и патриарших палат на площадь. Противоборствующие пар­тии пускали в ход всевозможные средства — от агитации до подкупа.

Земский собор оказался более расторопным. 20 февра­ля ему удалось организовать шествие в Новодевичий мо­настырь. Борис благосклонно выслушал речи соборных чинов, но на все их «моления» отвечал отказом. Выйдя к толпе, правитель со слезами на глазах клялся, что и не мыслил посягнуть на «превысочайший царский чин». Мотивы отказа Годунова от короны нетрудно понять. Как видно, его смущала малочисленность толпы. А кроме того, он хотел покончить с клеветой насчет цареубийства. Чтобы вернее достичь этой цели, Борис распустил слух о своем скором пострижении в монахи. Под влиянием уме­лой агитации настроение в столице стало меняться.

Патриарх и члены собора постарались использовать наметившийся успех и с удвоенной энергией взялись за подготовку новой манифестации. Церковь пустила в ход весь свой авторитет. По распоряжению патриарха столичные церкви открыли двери перед прихожанами с вечера 20 февраля до утра следующего дня. Расчет оказался правильным. Ночное богослужение привлекло множество народа. Наутро духовенство вынесло из храмов самые почитаемые иконы и со всей «святостью» двинулось крестным ходом в Новодевичий. Таким способом руководителям Земского собора удалось увлечь за собой внушительную толпу.

От имени народа переговоры с царицей Ириной и ее братом вели высшие чины собора. Убеждая Бориса принять корону, церковники пригрозили, что затворят церк­ви и положат свои посохи, если их ходатайство будет от­клонено. За ними выступили бояре, сказавшие:

«А мы называться боярами не станем» (не будут управлять государством, если Борис не примет корону).

Последними, как и полагалось по чину, высказались дворяне.

Выступление дворянства, бесспорно, должно было ока­зать заметное влияние на исход избирательной борьбы в Москве. Многие признаки указывали на то, что дворяне занимали позицию, благоприятную для Бориса. Литовские разведчики уже в начале февраля дознались, что в Мо­скве меньшие бояре стоят за Годунова. Согласно свиде­тельству летописей, в толпе на Новодевичьем поле на­ходилось много служилых людей, выступивших с особым мнением. Они заявили, что в случае отказа Бориса от ко­роны перестанут служить и биться с неприятелями, «и в земле будет кровопролитие» (Зап. ОРГБЛ, вып. 32, с. 160).

После смерти Бориса его противники выступили с утверждениями, будто годуновская администрация согна­ла толпу на Новодевичье поле под угрозой штрафов, спе­циально назначенные приставы следили за тем, чтобы на­род исправно и с великим усердием вопил и слезы точил, а уклонявшихся били по шее. Все эти меры, по словам позднего летописца, имели единственной целью поколе­бать праведную старицу Александру, будто бы отказывав­шую брату в благословении (Русская историческая библиотека, т. XIII, с. 14-15. О насилиях над толпой ничего не гово­рят такие осведомленные современники, как троицкий келарь Авраамий Палицын и автор «Нового летописца» (см.: Сказание Авраамия Палицына, с. 103; ПСРЛ, т. XIV, с. 50)). Последнее замечание обна­руживает малую осведомленность и полное пренебрежение к истине автора злостного памфлета на Бориса.

Непосредственный очевидец событий дьяк Иван Тимо­феев, отнюдь не принадлежавший к числу его почитателей, ни словом не упомянул о штрафах и приставах. Зато он видел, как Борис, выйдя на паперть, обернул шею тка­ным платком и показал, что скорее удавится, чем согла­сится принять корону. Этот жест, замечает дьяк, произ­вел большое впечатление на толпу. Тимофеев запомнил на всю жизнь оглушительные крики народа, приветствовав­шего правителя. Дьяк отметил, что более всех старались «середние люди и все меньшие», кричавшие «нелепо, с воплем многим… не в чин», отчего лица их багровели, а ут­робы «расседались» (Временник Ивана Тимофеева, с. 53). Борис смог наконец пожать плоды многодневных усилий. Общий клич создал видимость все­народного избрания, и Годунов, расчетливо выждав мину­ту, великодушно объявил толпе о своем согласии принять корону. Не теряя времени, патриарх повел правителя в ближайший монастырский собор и нарек его на царство.

Манифестация 21 февраля сыграла важную роль в ходе избирательной борьбы. Опасность введения в стране боярского правления уменьшилась, тогда как позиции приверженцев Годунова окрепли. Чтобы сломить сопротив­ление знати, правитель должен был искать непосредствен­ную поддержку у столичного посадского населения. Но вся структура тогдашней государственной власти была такова, что народное избрание Бориса на трон не могло иметь силу без санкции со стороны высшего органа государства — Боярской думы.

После избрания ничто не мешало правителю вернуть­ся в столицу и надеть на себя корону. Но он медлил и в течение пяти дней продолжал жить в келье Новодевичь­его монастыря. Причину его странной бездеятельности нетрудно угадать. Он ждал санкции Боярской думы. Но таковой, судя по всему, не последовало.

Только 26 февраля правитель покинул свое убежище и возвратился в Москву. Его сторонники не пожалели средств и сил на то, чтобы подготовить столицу к торжественному приему нового царя. Народ встречал Бориса на поле, за стенами города. Те, кто был победнее, несли хлеб и соль, бояре и купцы — золоченые кубки, соболя и другие дорогие подарки, подобающие «царскому величеству». Правитель отказался принять дары, кроме хлеба с солью, и милостиво позвал всех к царскому столу.

В Кремле патриарх проводил Годунова в Успенский собор и там благословил на царство во второй раз. Присутствовавшие «здравствовали» правителя на «скифетро-царствия превзятии» (Древняя Российская Вивлиофика, ч. VII, с. 8). По замыслу руководства Земского собора, богослужение в Успенском соборе, традиционном место коронации государей, должно было окончательно утвердить Бориса на троне. Но к концу дня всем стало ясно, что торжественная церемония не достигла цели. Пробыв некоторое время в Кремле, Годунов долго совещался с патриархом с глазу на глаз, после чего объявил о намерении предаться посту и вернулся в Новодевичий под тем предлогом, что его сестра «бысть в велицей болезни».

Годунов не мог принять венец без присяги в Боярской думе. Однако старшие бояре не спешили с выражением верноподданических чувств, что и вынудило правителя вторично удалиться из столицы «за город», в Новодевичий монастырь.

Неудача не смутила Годуновых. Ряды их сторонников росли день ото дня. В начале марта 1598 г. патриарх вновь вызвал к себе соборные чины. Апрельская грамота сообщала, что на мартовском совещании Иов обратился с речью к «боляром и дворяном и приказным людем», за­тем «ко всему сигклиту, боляром и окольничим и князем и воеводам и дворяном и выборным лучшим детем бояр­ским». Поздний редактор дополнил текст указанием на то, что патриарх держал речь ко «всем боляром и дворя­ном и приказным и служивым людем и гостем». Итак, ре­дактор 1599 г. включил в число участников мартовского совещания представителей третьего сословия — москов­ских гостей. Эта интерполяция служит примером тенден­циозности редакторов, стремившихся обосновать тезис об избрании Годунова представительным собором.

Чтобы короновать Бориса, надо было предварительно провести общую присягу. Неудивительно, что деятельность мартовского собора сосредоточилась в значительной мере на вопросе о способе ее проведения. В своей речи патриарх просил присутствующих служить Борису верой и правдой, «как они крест целовали» и «как в целоваль­ных записях написано». Из слов Иова можно было заклю­чить, что собор имел в своем распоряжении текст новой присяги.

По-видимому, названный документ сохранился до на­ших дней. Археографическая экспедиция снабдила его при публикации таким заголовком: «Соборное определе­ние об избрании Бориса». Подлинный смысл «определе­ния» заключен был в следующих строках:

«И на том им, государем своим (семье Годунова.- Р. С), души свои даем, все крест целуем от мала до велика» (Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией, т. 2, с. 15).

Мартовская присяга повторяла ряд пунктов боярского «свидетельства», представленного Земскому собору 17 февраля. Главный из них заключался в утверждении, будто Годунова благо­словили на царство сначала Грозный, а затем Федор.

После совещания провинциальные епископы получили от патриарха повеление созвать в главных соборах мирян и духовенство, прочесть им грамоту об избрании Годуно­ва, а затем петь многолетие вдове-царице и ее брату в течение трех дней под колокольный звон. Позже в про­винцию выехали эмиссары правителя: в Новгород Вели­кий — думный дворянин князь Петр Буйносов, в Псков — окольничий князь Иван Гагин, в Смоленск — окольничий Семен Сабуров. Особое беспокойство у Годунова вызывал Казанский край, где засели его давние недоброжелатели воевода Иван Воротынский и митрополит Гермоген. Чтобы преодолеть их сопротивление, Борис послал в Казань боярина князя Федора Хворостинина, который дол­жен был «привести к кресту» тамошних дворян и насе­ление.

Все эмиссары Бориса занимали среди думных людей последние места. К тому же они не имели полномочий от Боярской думы. Но посланцы Годунова явились в провинцию не с пустыми руками. Раздача денежного жалования дворянам стала немаловажным аргументом в изби­рательной борьбе.

Нет оснований сомневаться в самом факте присяги, проведенной весной 1598 г. Иной вопрос, удалось ли Годуновым придать ей всеобщий характер. На местах правительственная акция, по-видимому, не встретила боль­ших препятствий. Провинция не привыкла противиться предписаниям центра. Но ее влияние на дело царского избрания было не слишком велико. Судьбу короны реша­ла не провинция, а «царствующий град» Москва.

В течение марта правитель оставался в Новодевичьем монастыре и лишь изредка показывался в столице. Во вре­мя своих наездов он «с боляры своими о всяких земских делех и о ратных делех советоваше со всяцем великим прилежанием»(Древняя Российская Вивлиофика, ч. VII, с. 95). 19 марта Борис впервые созвал Бояр­скую думу для решения накопившихся местнических тяжб, не терпевших отлагательств (Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, собр. Эрмитажн., д. 390, л. 873; Государственная Публичная библиотека им. В. И. Ленина, собр. Горек., № 16, л. 479). Таким образом, Го­дунов приступил к исполнению функций самодержца. Но он не спешил расстаться с загородной резиденцией и дол­го откладывал переезд в государевы покои, опасаясь спро­воцировать оппозицию на открытое выступление.

Чтобы облегчить Борису возвращение в Кремль, его приверженцы организовали третье по счету шествие в Но­водевичий монастырь. Вместе с верными боярами Иов на­стойчиво просил Бориса не мешкая переехать в «царст­вующий град» и сесть «на своем государстве». В знак полной покорности просители стали перед правителем на колени и «лица на землю положиша». В ответ Годунов неожиданно объявил, что отказывается от трона («цар­ские власти паки отрицашеся со слезами и на престоле не хотяше сидети»). «Отречение» Бориса невозможно объяснить, если допустить, что присяга ему Боярской думы имела благополучный исход. При редактировании утвержденной грамоты в 1599 г. царская канцелярия ста­рательно вычеркнула из ее текста эпизод отречения.

Отказ Бориса побудил патриарха вновь обратиться к царице-иноке за указом. Старица Александра без промед­ления «повелела» брату ехать в Кремль и короноваться. Свой указ бывшая царица облекла в самые недвусмыслен­ные выражения. «Приспе время облещися тебе в порфи­ру царскую»,- сказала она Борису. Новый ход годуновская партия хорошо рассчитала. Поскольку патриарх не мог короновать претендента без боярского приговора, а ру­ководители думы продолжали упорствовать, необходимый боярский приговор был заменен указом постриженной царицы.

1 апреля Годунов во второй раз торжественно въехал в столицу. Церемония повторилась во всех подробностях. За Неглинной Бориса ждали духовенство и народ. Он вы­слушал службу в Успенском соборе, затем прошел в цар­ские палаты и там, повествует официоз, «сяде на царском своем престоле». Некоторое время спустя патриарх велел прочитать перед священным собором утвержденную гра­моту об избрании Бориса, доказывавшую, что правитель сел на трон благодаря законному избранию и благослове­нию патриарха.

Грамота подробно описывала первоапрельскую церемо­нию в Успенском соборе, и в особенности тот момент, ко­гда патриарх возложил на Бориса крест Петра-чудотвор­ца, «еже есть начало царского государева венчания и скифетродержания». Очевидно, авторы документа пыта­лись изобразить «поставление» Годунова в цари как свер­шившийся факт.

Избирательная грамота в ранней редакции заканчива­лась указанием на то, что патриарх и другие духовные лица скрепили документ своими руками и печатями, «а бояре и окольничие и дворяне и диаки думные руки ж свои приложили…» (Древняя Российская Вивлиофика, ч. VII, с. 107-108). Приведенные строки заключают в себе одну из наибольших загадок избирательной кампа­нии Бориса. Почему руководители Земского собора намеревались скрепить соборные постановления подписями одних лишь думных чинов — от бояр до думных дьяков? Почему они не хотели привлечь для подписания доку­мента всех прочих участников собора: дворян, приказных людей и гостей? Оформленная таким образом утвержденная граиота походила бы не на постановление Земского собора, а на заурядный приговор Боярской думы и духовенства.

Проект подписания утвержденной грамоты в Боярской думе рухнул на самой ранней стадии. Патриаршая канцелярия не смогла составить даже перечень думных чи­нов, которым надлежало скрепить грамоту «рукоприклад­ством». В списках апрельской грамоты и среди подписавшихся фигурировали одни духовные лица ( Имеются косвенные указания на то, что в стенах патриаршей канцелярии обсуждалась возможность проведения коронацион­ных торжеств без участия начальных бояр. Собрание Соловецкого монастыря сохранило целый комплекс документов, составленных патриаршим домом в то время. Среди них находился Зерновой вариант «Чина венчания Бориса на царство», в кото­ром бояре вовсе не упоминаются в качестве участников церемонии, а их функции исполняют патриарх и епископы (Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, собр. Соловецк., № 1184/1294, л. 1-9)).

Переезд Годунова в царские апартаменты и попытки навязать думе утвержденную грамоту гальванизировали оппозицию. Ведущие бояре наконец осознали, что дальнейшее промедление отнимет у них последние шансы на учреждение в стране боярского правления. Длительное время думу парализовали внутренние разногласия. Щелкалову лишь ненадолго удалось преодолеть их. Когда канцлер вынужден был уйти в тень, его место заступил Богдан Бельский.

Знаменитый временщик Грозного обладал огромным опытом по части политических интриг и располагал исключительными финансовыми возможностями. Он вызвал в Москву множество вооруженных людей из всех вотчин и надеялся решающим образом повлиять на исход выбо­ров. Последний законный душеприказчик царя Ивана считал, что его час пробил. И он в самом деле добился некоторого успеха. Известия об этом проникли в Литву.

Литовские разведчики донесли, что в апреле «некото­рые князья и думные бояре, особенно же князь Бельский во главе их и Федор Никитич со своим братом и немало других, однако не все, стали советоваться между собой, не желая признать Годунова великим князем, а хотели выбрать некоего Симеона» (Русский архив, 1910, № И, с. 345). Как видно, Вельскому уда­лось примирить претендентов на трон и уговорить их дей­ствовать сообща. Романовы временно отказались от трона в пользу Симеона, потому что их претензии не поддер­жала знать. Мстиславский высказался за Симеона, пото­му что тот доводился ему шурином.

Крещеный татарский хан Симеон по прихоти Гроз­ного занимал некогда московский трон, а затем стал великим князем Тверским. Годунов свел служилого «царя» с тверского княжения, и он жил в деревенской глуши в полном забвении. «Царская» кровь и благословение царя Ивана IV давали Симеону большие преимущества перед худородным Борисом. Симеон понадобился боярам, чтобы воспрепятствовать коронации Годунова. Знать рассчиты­вала сделать его послушной игрушкой в своих руках. Ее цель по-прежнему сводилась к тому, чтобы ввести бояр­ское правление, на этот раз посредством подставного лица. Объединение антигодуновской оппозиции грозило начисто разрушить все старания правителя.

Борис не осмелился применить санкции против Бояр­ской думы, но постарался помешать ее деятельности под предлогом угрозы татарского вторжения. Москва распола­гала превосходной разведывательной сетью в Крыму и не могла не знать того, что хан готовит поход в Венгрию. Тем не менее военное ведомство с начала марта стало усиленно распространять сведения о близком вражеском нашествии. 1 апреля Разрядный приказ объявил, что крымская орда «часа того» движется на Русь. Нетрудно догадаться, кому понадобился ложный слух. 1 апреля Го­дунов готовился занять царский дворец. Опасаясь проте­ста со стороны боярской оппозиции, он старался привлечь общее внимание к вопросу о внешней опасности. В обста­новке военной тревоги ему нетрудно было разыграть роль спасителя отечества и добиться послушания от бояр.

Попытки Бориса отрядить главных бояр на татарскую границу долго не удавались. После 20 апреля Годунов объявил, что лично возглавит поход на татар. К началу мая полки были собраны, а бояре поставлены перед вы­бором. Им предстояло либо занять высшие командные по­сты в армии, либо отказаться от участия в обороне границ и навлечь на себя обвинения в измене. В такой ситуации руководство Боярской думы предпочло на время подчи­ниться. Борис добился своей цели и мог торжествовать.

Отдав приказ о сборе под Москвой всего дворянского ополчения, Годунов в начале мая выехал к полкам на Оку. Прибыв в ставку, он удостоил воинство выдающейся чести — велел «спросить о здоровье» дворян, стрельцов, казаков, всяких ратных людей.

Правителю не пришлось отражать неприятельское нашествие, тем не менее он пробыл на Оке два месяца. При нем находились вызванные из Москвы архитекторы и строители. Они воздвигли на берегу Оки целый город из белоснежных шатров с невиданными башнями и воротами. В этом городе Борис устроил поистине царский пир по случаю благополучного окончания своего предприятия.

В Серпухове Годунов добился больших дипломатиче­ских успехов, Крымские послы, явившиеся с предложе­нием о мире, признали за ним царский титул. Английская королева официально поздравила его с восшествием на престол.

Серпуховский поход стал решающим этапом избира­тельной кампании Бориса Годунова. Шум военных приготовлений помог заглушить голос оппозиции. Раз подчи­нившись правителю, бояре стали обращаться к нему за решением своих местнических тяжб и тем самым призна­ли его высший авторитет. Со своей стороны Борис постарался удовлетворить самолюбие главных противников, вве­рив им командование армией.

Годунов не жалел усилий, чтобы завоевать на свою строну симпатии всей массы уездных дворян и ратных людей. Он щедро потчевал их за «царским столом», а за­тем велел раздать денежное жалование. Борис добился признания со стороны дворянского ополчения, потому что его политика закрепощения крестьян и освобождения бар­ской запашки от государевых податей отвечала чаяниям и нуждам феодального сословия в целом.

Энтузиазм провинциальной служилой мелкоты помог Борису преодолеть колебания в среде столичного дворянства. Как только провинция сыграла свою роль, ей при­шлось отступить в тень. С окончанием серпуховского по­хода правитель немедленно распустил по домам «детей боярских всех московских городов» и ратных людей, а всем столичным чинам — «боярам, и окольничим, и при­казным людем, и столникам, и стряпчим, и жилцам, и дворянам болшим, и дворянам из городов всем» — ука­зал идти к Москве (Разрядные книги 1598-1638 гг. М., 1974, с. 44). Столичные чины, включая «городо­вой выбор» (власти периодически комплектовали «выбор» из «лучших» провинциальных дворян), несли службу в Москве, а потому их и вызвали в «царствующий град».

Возвращение высших дворянских чинов в столицу соз­дало потенциальную возможность для возобновления работы представительного Земского собора. Однако трудно сказать, в какой мере власти использовали эту возмож­ность. Предположение о том, что летом 1598 г. деятель­ность избирательного собора вступила в решающую фазу, опирается главным образом на дату — 1 августа — в тек­сте утвержденной грамоты последней редакции. Однако подложность этой даты выяснена выше.

Патриарх Иов ждал возвращения Годунова из серпу­ховского похода и тщательно готовился к этому торжественному моменту. К июлю канцелярия завершила сбор подписей под текстом апрельской утвержденной грамоты. В списках членов священного собора, составленных в ап­реле 1598 г., значилось 115 лиц. К лету документ скрепи­ли своими подписями 126 иерархов, многие из которых не числились в начальном списке. Грамоту подписали сразу два игумена Снетогорского монастыря, два вяжецких игумена и т. д. Очевидно, ни списки, ни подписи утвержденной грамоты не отражали реального состава со­бора на какой-то один период времени.

Провинциальные церковники подписывали грамоту по мере их приезда в Москву. Со столичным духовенством дело обстояло иначе.

Согласно перечню, «у утвержденной грамоты» были 19 старцев из столичных соборов и монастырей. Ничто не мешало властям отобрать подписи у этих лиц, находив­шихся по большей части в Кремле. Почему же шестеро из них не подписали грамоту? Почему на грамоте нет руки благовещенского протопопа, исполнявшего роль царского духовника? Может быть, протопоп отказался скрепить грамоту об избрании Бориса либо фактически не был приглашен на патриарший собор? Не является ли все это косвенным указанием на то, что патриарху не удалось добиться полного послушания даже от кремлевского духовенства?

Патриарх привлек для удостоверения апрельской гра­моты не только князей церкви и настоятелей главных мо­настырей, но и несколько десятков монахов и священников, никогда прежде не участвовавших в деятельности священного собора. На избирательном соборе присутство­вало множество второстепенных лиц, но зато отсутствовали некоторые самые известные и влиятельные иерархи. И июле патриаршая канцелярия пыталась объяснить этот факт тем, что она составила списки не по степенным книгам (их не нашли в спешке), а «памятию». Такому наив­ному объяснению никто не поверил. В самом деле, как могли власти запамятовать о казанском митрополите Гермогене и его архимандритах? В официальной иерархии Гермоген считался третьим лицом после патриарха. Но его не пустили в Москву из-за нелояльного отношения к Боросу. В июле Иов выступил с неопределенным обе­щанием насчет того, что Гермоген и его помощники получат возможность подписать утвержденную грамоту, когда царь Борис сочтет нужным вызвать их к себе.

Так формировался и так действовал священный собор, служивший одной из руководящих курий избирательного Земского собора Бориса Годунова.

В июле патриаршая канцелярия дополнила утверж­денную грамоту указанием на то, что на избирательном соборе вместе с патриархом заседали «бояре князь Федор Иванович Мстиславской да и все… бояре, и окольничие, и дворяне, и дьяки, и гости, и лучшие торговые люди ото всея земли Российского государства» (Древняя Российская Вивлиофика, ч. VII,, с. 116). Приведенные строки могли бы служить решающим доказательством того, что в июле соборное совещание возобновило свою деятельность. Более того, в его работе впервые приняло участие официальное руководство Боярской думы в лице Мстиславского, вследствие чего совещание превратилось в традиционный и полномочный собор.

Степень достоверности июльской приписки к тексту утвержденной грамоты, однако, не вполне ясна. Приписка отразила либо подлинные факты, либо неосуществленные проекты и замыслы патриаршей канцелярии. Если бы Мстиславский с товарищами заверили документ, сомне­ния отпали бы сами собой. Но в том-то и беда, что в тек­сте апрельской грамоты нет ни одной боярской подписи. Это тем более удивительно, что канцелярия (согласно тексту приписки) намеревалась передать документ на подпись также дворянам и приказным людям (Там же, с. 117). Намере­ние ее так и не осуществилось.

Примечательно, что даже в июле патриаршая канце­лярия не считала необходимым привлечь к подписанию утвержденной грамоты низшие курии Земского собора, включавшие детей боярских и представителей земства — купцов и посадских людей.

Патриарх ухватился за мысль о составлении утвержденной грамоты, когда у него вышел конфликт с руководителями Боярской думы. Подписание грамоты могло за­менить церемонию присяги в думе. Надобность в таком документе уменьшилась, когда Годунов добился от бояр послушания. В июле утвержденную грамоту окончательно сдали в архив. Серпуховский поход смел последние пре­грады на пути к общей присяге.

Вековой обычай предписывал приводить к присяге в зале заседания высшего государственного органа — Бояр­ской думы. Церемонией могли руководить только старшие бояре. Дума цепко держалась за старину. Но Борис не по­считался с традицией и велел целовать себе крест не в думе, где у него было слишком много противников, а в церкви, где распоряжался преданный Иов.

Москва целовала крест царю «в пору жатвы», т. е. в конце июля — августе. Участник церемонии Иван Тимофеев рассказывает, что собравшиеся в Успенском соборе москвичи громко выкрикивали слова присяги, так что от их воплей не слышно было молитв и приходилось заты­кать уши. По словам того же автора, население собралось в соборе потому, что боялось ослушаться грозного пред­писания.

Текст летней присяги разительно отличался от мартовского текста. Весною власти многословно убеждали под­данных в законности избрания Бориса. Теперь они ограничились лишь пространным перечнем обязанностей под­данных по отношению к «богоизбранному» царю. Поддан­ные обещали «ни думати, ни мыслити, ни семьитись, ни дружитись, ни ссылатись с царем Семионом» и немедленно выдать Борису всех, кто попробует «посадити Семиона на Московское государство». В этом пункте, отсутствовавшем в мартовском тексте, заключался основной полити­ческий смысл нового акта. Ловким ходом Годунов окон­чательно разрушил планы оппозиции, замышлявшей передать трон «царю» Симеону. Летняя присяга аннулировала постановление Боярской думы об избрании Симе­она.

Новые пункты присяги призваны были убедить всех, что Годунов намерен водворить в стране порядок и справедливость. Чиновники клялись, что будут судить без посулов, «в правду».

Вступая на трон, Борис испытывал крайний испуг перед тайными злоумышлениями бояр и прочих недобро­желателей. Всяк подданный должен был клятвенно обе­щать не учинять лиха царской фамилии. Годунов, казалось бы, предугадывал грядущие потрясения и старался оградить от них себя и свою семью. Присягавшие прини­мали обязательство «не соединяться на всякое лихо и скопом и заговором (на семью Годуновых.- Р. С.) не приходити» (Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией, т. 2, с. 58-59).

Подготовляя почву для коронации, власти 1 сентября организовали четвертое по счету торжественное шествие в Новодевичий монастырь с участием духовенства, бояр, гостей, приказных людей и жителей столицы. В итоге нового «молении» Борис, заранее прибывший в Новодевичий, милостиво согласился венчаться царским венцом «по древнему обычаю».

Дна дня спустя Годунов наконец короновался в Успенском соборе и Кремле. По случаю коронации царь пожаловал высшие боярские и думные чины многим знатным лицам. В числе удостоенных особых милостей были Романовы и Бельский. Бояре получили гарантии против возобновления казней. Государь дал тайный обет не проливать кровь в течение пяти лет. При этом он постарался, чтобы его обет ни для кого не остался секретом.

После коронации положение Годунова, однако, остава­лось довольно шатким. Не случайно в начале января 1599 г. в Польше и Ливонии стали циркулировать упор­ные слухи о том, что царь Борис убит своими подданными. Король Сигизмунд получил известие об этом сразу из трех источников. Из Орши ему сообщали, будто Годунова убил «некий царек». Из Вильны ему писали, что во время аудиенции в Кремлевском дворце Борис ударил посохом одного из Романовых, за что тот поколол его ножом (Архив Ленинградского отделения Института истории АН СССР, колл. 114, № III/127, л. 13). Вести оказались недостоверными, но в них слышался от­звук продолжавшихся раздоров между Годуновым и знатью.

Политическая ситуация в Москве лишена была ста­бильности, и в Кремле вновь вспомнили об утвержденной грамоте. После коронации апрельский текст, служивший предвыборным памфлетом, окончательно устарел. Царской канцелярии пришлось немало потрудиться, чтобы соста­вить новый текст, радикально отличавшийся от старого. Борис приказал переписать грамоту о своем избрании в двух парадных экземплярах. Первый был запечатан золо­тыми и серебряными печатями и сдан на хранение в каз­ну, второй попал в патриаршую ризницу в Успенском со­боре. Из усердия Иов велел вскрыть гроб чудотворца Пет­ра в Успенском соборе и вложил в него свой экземпляр.

В самом конце 1598 г.- начале 1599 г. власти созвали в Москве Земский собор и представили ему на рассмотре­ние новую утвержденную грамоту. Законность нового собора не вызывала ни малейшего сомнения. В полном соот­ветствии с соборной практикой XVI в. его члены были назначены самим правительством. На соборе присутство­вали как сторонники, так и бывшие противники Годуно­ва. Таким образом, новый собор обладал достаточной пред­ставительностью.

Перемены в составе собора сводились к следующему. Функционировавший до коронации вселенский собор был теперь распущен и уступил место священному собору в его традиционном составе. Несоборные иерархи не попали в перечни утвержденной грамоты, и лишь некоторым из них в виде исключения разрешили подписать документ. В первых избирательных соборах участвовали немногие бояре, преимущественно родственники правителя. На со­боре 1599 г. Боярская дума была представлена почти в полном составе. В перечне утвержденной грамоты 1599 г, отсутствовали влиятельные бояре Голицыны, Куракины, Иван Шуйский, Шестунов, Сицкий. За исключением двух последних лиц, все они со временем скрепили документ своими подписями. Очевидно, церемония подписания из­бирательной грамоты боярами растянулась на длительный срок.

Помимо членов думы, правительство привлекло для участия в новом соборе значительную часть столичного дворянства, высшие дворцовые чины, стольников, стряпчих, жильцов, приказную бюрократию, стрелецких голов. Цвет столичной знати и служилые верхи были представ­лены на соборе с исключительной полнотой. Они решительно преобладали в составе служилых курий собора. Что касается провинциального дворянства, то его пред­ставлял на соборе «выбор из городов». На собор попали, однако, не все находившиеся в Москве «выборные» дво­ряне, а лишь половина из них. Грамоту подписали также несколько нечиновных детей боярских из Новгорода Великого, Ржевы и Белой. По своему положению эти люди стояли столь невысоко, что их подписи затерялись среди подписей купцов и посадских старост. Участие новгородцев в соборе не планировалось заранее: их имена не зна­чатся и соборных списках. Но, в отличие от прочих дворян, провинциальные дети боярские расписались не только за себя, но за все уезды, которые они представляли. Подписи двух новгородских помещиков удостоверили участие в царском избрании служилого Новгорода.

После коронации власти не искали поддержки у «все­народного множества». Тем не менее они пригласили на Земский собор многих богатых купцов и посадскую администрацию столицы. В списках собора значились 22 гостя и 2 гостиных старосты, а также 14 соцких, возглавлявших тяглые «черные» сотни Москвы. Купцы скрепили грамоту своими руками, за некоторых соцких расписались горожа­не. Присутствие «черных» тяглых людей придавало собо­ру подлинно земский характер.

Члены последнего Земского собора подписали утвержденную грамоту уже после того, как Борис прочно сел на царство. Следовательно, они не обсуждали вопрос, кого избрать на трон. У них попросту не оставалось выбора. По-видимому, все функции собора свелись к тому, что его участники выслушали текст утвержденной грамоты и поставили подпись на документе, заведомо ложно излагавшем историю воцарения Годунова. Подписание грамоты заняло продолжительное время, но властям так и не уда­лось добиться соответствия между перечнями и подпися­ми членов собора. В конце концов невозможно решить, кто из них присутствовал на соборе в самом деле, а кто расписался на соборном приговоре задним числом. Утвер­жденная грамота 1599 г. имела значение своего рода поручной записи. Ее списки четко очертили тот круг лиц, от которых Борис требовал особых доказательств лояль­ности. К нему принадлежали бояре, столичные чины и вся столичная знать, высшие церковные иерархи и верхушка посада.

Критический разбор источников позволяет заключить, что избирательный собор Годунова в ходе политической борьбы многократно менял свои формы и состав. Ранние соборные совещания, опиравшиеся на посадское населе­ние, уступили место традиционному Земскому собору, воз­главленному Боярской думой и знатью. Выборы 1598- 1599 гг. сыграли важную роль в истории сословно-представительных учреждений в России.

Многовековое господство боярской аристократии опре­делило политическую структуру Русского государства. Традиции воздвигли на пути Бориса к высшей власти непреодолимые преграды. Междуцарствие грозило в любой момент разрешиться смутой. Но Годунову удалось избе­жать потрясений, ни разу не прибегнув к насилию. В ис­кусстве политических комбинаций он не знал себе рав­ных. Найдя опору в дворянской массе и среди столичного населения, Борис без кровопролития сломил сопротивле­ние знати и стал первым «выборным» царем.

Глава 10 БОЛЕЗНЬ

Предметный урок, полученный правителем в дни выбо­ров, не пропал даром. Борис четко уяснил себе, что от знати зависит будущее династии, и старался заручиться поддержкой бояр. Свидетельством тому служили щедрые пожалования высших думных чинов. Княжеская аристо­кратия, казалось, вновь обрела то влияние в Боярской думе, которым пользовалась до опричнины.

Борис сохранил пост главы думы за удельным князем Федором Мстиславским. Самое высокое положение в его думе занимали бояре князья Василий, Дмитрий, Алек­сандр и Иван Шуйские.

После опричнины князья Ростовские на 30 лет лишились боярских чинов. Борис пожаловал высшие думные чины Михаилу Катыреву-Ростовскому и Петру Буйносову — Ростовскому. После многолетних унижений Ростовские попытались «пересидеть» Мстиславских и Шуйских и вернуть себе первенство в думе. Стародубские князья, изгнанные в свое время из думы, снова появились там. Васи­лий Хилков получил чин окольничего.

Опричнина сломила могущество князей Оболенских. Борис произвел в бояре Федора Ноготкова-Оболенского и использовал его блестящую родословную, чтобы подорвать местнические претензии Романовых.

Князь Андреи Куракин немало повредил Годунову в первые годы его правления, за что поплатился долгой ссылкой. После коронации Бориса он стал заседать в думе в боярском чине. Годунов не доверял князьям Голицыным, тем не менее пожаловал высший чин Василию Голицыну.

Скупее Борис жаловал чинами старомосковскую знать — Морозовых, Салтыковых, Шеиных, Романовых, Бутурлиных. Исключение он сделал лишь для своей многочисленной родни. За Годуновыми в думу, как помним, потянулись Сабуровы и Вельяминовы. Не­смотря на родство с царем, младшие из его «братии» заняли в думе сравнительно скромные посты. Борис Годунов старался доказать свое уважение к привилегиям аристо­кратии.

Получив высшую власть, Борис не вернул думному дворянству того влияния, которым оно пользовалось при Грозном. Число думных дворян при нем было невелико, а их роль незначительна. Бывшие сподвижники Годунова по опричнине рассчитывали на то, что его воцарение пе­ревернет вверх дном устоявшуюся систему местнических отношений, но их надежды развеялись вмиг. Когда Полевы и Пушкины дерзко «заместничали» с «великими» Салтыковыми, их сразу одернули и примерно нака­зали.

После 15 лет правления Годунов не страшился откры­тых выступлений и готов был подавить их силой. Но, под­верженный суевериям, он чувствовал себя беззащитным перед тайными кознями. Чтобы спастись от «порчи», Борис обязал подданных клятвой на кресте «царя, царицу и де­тей их на следу никаким ведовским мечтанием не испор­тить, ведовством по ветру никакого лиха не посылать», «людей своих с ведовством, со всяким лихим зельем и кореньем не посылать, ведунов и ведуней не добывать на государское лихо» (Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией, т. 2, с. 58-59).

Уже в первые годы царствования Бориса в Москве произошло несколько «колдовских» процессов. Первым заподозрен был в нарушении клятвы боярин Шуйский. В государственном архиве хранилось «дело доводное — извещали княж Ивановы Ивановича Шуйского люди Янко Иванов сын Марков и брат его Полуехтко на князя Ивана Ивановича Шуйского в коренье и в ведовском деле». Дво­ряне Марковы занимали видное положение в свите Шуй­ских, и власти дали делу ход. Борис получил повод к расправе со всем родом Шуйских. Но он предпочел проявить снисхождение. Иван Шуйский избежал опалы и даже не был отставлен от службы. Боярина спасло то, что он при­надлежал к верхам титулованной знати и не выступал против Бориса в дни междуцарствия.

При коронации Борис обещал править милостиво и никого не казнить. Его добрые намерения не осуществились. Героем первого политического процесса стал близ­кий родственник нового царя Богдан Бельский.

Летом 1599 г. Бельский возглавил военную экспедицию на Северский Донец. Власти поручили ему основать близ Азова новую крепость, получившую претенциозное название Царев-Борисов.

Воевода отправился в поход в сопровождении многочис­ленного «двора» и с огромным обозом продовольствия, собранного в собственных вотчинах. В подчинении Бельского находилось 3 тыс. дворян, стрельцов и казаков. Всю эту армию воевода щедро жаловал деньгами и платьем, поил и кормил из своих запасов. Он добивался популярности и достиг цели: слухи о его щедрости распространились по Москве, и ратные люди повсюду хвалили его.

Забыв об осторожности, Богдан Бельский без всякого уважения отзывался о Борисе, при этом он заявлял:

«Пусть Борис Федорович царствует на Москве, а я теперь царь в Цареве-Борисове».

Служилые иноземцы поспешили донести о его крамольных речах. Правительство переполо­шилось, отозвало Бельского из армии и отдало его под суд. После допроса свидетелей суд признал воеводу виновным, Бельский избежал тюремного заточения и казни, но для него изобрели наказание особого рода. «Мятежника» выставили к позорному столбу и лишили чести, выщипав, волос за волосом, всю его длинную бороду. Богдан Бельский потерял думный чин и отправился в ссылку в Ниж­ний Новгород. Знать со злорадством наблюдала за униже­нием бывшего опричного временщика.

Жертвой гонений стал не один только Богдан Бельский. На протяжении двух-трех лет все, кто активно противился избранию Бориса, либо подверглись прямой опале, либо были понижены в чинах.

Главный думный дьяк Василий Щелкалов к 1600 г. перестал быть печатником. Вместо него Годунов сделал хранителем царской печати своего давнего сподвижника Игнатия Татищева. С лета 1601 г. Щелкалова и вовсе от­ставили от дел. Современники утверждали, будто дьяк утратил и думные чины, и все имущество. Но, кажется, они были не вполне правы. Прошло три года, и думный дьяк Василий Щелкалов выставил в поле против самозванца полсотни вооруженных воинов из своих обширных вотчин. Как видно, опальный заслужил к тому времени прощение.

Наибольшим преследованиям подверглась семья бояр Романовых. Их дело началось совершенно так же, как и дело Ивана Шуйского. Дворянин Второй Бартенев, служивший в казначеях у Александра Романова, подал царю извет на своего боярина. Он сообщил, будто Романов хранит у себя в казне волшебные коренья и хочет «испор­тить» царскую семью. Подлинные документы о ссылке Романовых подтверждают, что они стали жертвами «колдовского» процесса. В них процитирована такая речь пристава, обращенная к закованному в железа Романову:

«Вы, злодеи-изменники, хотели царство достать ведовством и кореньем» (Там же, с. 38).

Телохранитель Бориса Конрад Буссов также отметил, что опальных Романовых обвинили в намерении извести царскую семью.

Русские источники дают лишь приблизительные сведения о времени падения Романовых. Заполнить этот пробел помогает вновь найденный источник — дневник польского посольства в Москве.

Полный текст дневника, по-видимому, утерян, однако в Рукописном отделе Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде хранится фрагмент его не­мецкой копии. Наибольший интерес представляет дневниковая запись, датированная 26 октября (2 ноября) 1600 г.

«Этой ночью,- записал один из членов посольства,- его сиятельство канцлер сам слышал, а мы из нашего двора видели, как несколько сот стрельцов вышли ночью из замка (Кремля.- Р. С.) с горящими факелами, и слышали, как они открыли пальбу, что нас испугало». Польские послы наблюдали за нападением правительственных войск на подворье Романовых. «Дом, в котором жили Романовы,- продолжал автор дневника,- был подожжен; некоторых (опальных.-Р. С.) он (Борис.-Р. С.) убил, некоторых арестовал и забрал с собой…» (Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, ОР, ф. Ф. Аделунга, ф. 7, № 193, л. 37).

Польские послы получили не вполне точную информа­цию относительно судьбы Александра Романова, будто бы казненного десять дней спустя. В действительности этот боярин стал главным обвиняемым в затеянном властями « колдовском» процессе.

По царскому приказу особая боярская комиссия во главе с Михаилом Салтыковым произвела обыск на захва­ченном подворье и обнаружила в казне Александра волшебные корешки. Найденные улики были доставлены на патриарший двор, где собрались Боярская дума и высшее духовенство. В присутствии их царь велел Салтыкову раскрыть принесенные мешки и «корение из мешков выкласти на стол».

В Боярской думе у Романовых нашлось много против­ников. Окольничий Салтыков непосредственно участвовал в следствии об их измене. Боярин князь Петр Буйносов-Ростовский распоряжался на опальном дворе Федора Романова после его ареста. Во время разбора дела в думе бояре, по словам близких к Романовым людей, «аки зверие пыхаху и кричаху». Будучи в ссылке, Федор Романов с горечью говорил:

«Бояре-де мне великие недруги, искали-де голов наших, а ныне-де научили на нас гово­рити людей наших, а я-де сам видел то не одиножды» (Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией, т. 2, с. 38).

Романовы имели все основания жаловаться на знать, заседавшую в Боярской думе. Княжеская аристократия давно выражала недовольство чрезмерным возвышением Романовых и теперь помогла Борису избавиться от них.

Братьев Романович обвинили в тягчайшем государст­венном преступлении- покушении на жизнь царя. Наказанием за такое преступление могла быть только смертная казнь. Борис долго колебался, не зная, как ему поступить с Никитичами. Опальные оставались в столице в течение нескольких месяцев. Наконец их судьба решилась. Федора Романова постригли в монахи и заточили в отдаленный северный монастырь. Его младших братьев отправили в ссылку.

Александр, Михаил, Василий Романовы умерли в изгнании. Их смерть поспешили приписать тайному указу царя. На самом деле удивительна была не погибель ссыльных, а то, что некоторые из них уцелели. Осужденных кормили скудной пищей и везли за тысячи верст в Си­бирь либо на берег Студеного моря при совершенном без­дорожье, в тяжких цепях, нередко в лютые морозы.

Судьба Федора Романова служит веским доводом про­тив предположения, будто Борис намеренно использовал ссылку, чтобы без шума уничтожить своих противников. Старший из Никитичей был главным претендентом на трон, но его Годунов отправил не в ссылку, а в монастырь. Вышло так, что монашеский куколь спас жизнь Федору Никитичу, но отнял у него шансы на обладание троном. Надеть на себя корону расстрига не мог. Борису этого было достаточно.

Царь подверг подлинному разгрому романовскую пар­тию в Боярской думе. Первым пострадал боярин князь Федор Шестунов, чей слуга донес властям на его зло­умышления. Царь щедро наградил доносчика, но не стал наказывать престарелого боярина. Шестунов умер под до­машним арестом своею смертью до опалы Романовых. Если бы он кончил жизнь в тюрьме или изгнании, Борису не­пременно приписали бы еще одно убийство.

Зять Федора Никитича, боярин князь Борис Черкас­ский, попал в тюрьму на Белоозеро. Он давно болел и умер в тюрьме довольно скоро. Другой зять Романовых, князь Иван Сицкий, угодил в монастырь. Опале подверг­лись князь Александр Репнин и дворяне Карповы.

После воцарения Романовых летописцы не пожалели красок, чтобы расписать злодейства Годунова и представить членов опальной семьи в ореоле мученичества. Из ле­тописей драматические эпизоды перекочевали и на стра­ницы исторических и литературных произведений. Один из героев трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов» осу­дил весь режим и образ правления Годунова словами:

…Он правит нами,

Как царь Иван (не к ночи будь помянут).

Что пользы в том, что явных казней нет…

Уверены ль мы в бедной жизни нашей?

Нас каждый день опала ожидает,

Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы,

А там — в глуши голодна смерть иль петля.
В действительности методы управления Годунова мало напоминали методы управления царя Ивана. Даже в самые критические моменты Борис не прибегал к погромам, резне и кровопролитию, а его опалы отличались кратко­временностью. Судьба Романовых может служить тому примером. Через несколько месяцев после суда Борис рас­порядился смягчить режим заключения опальных, вернул из ссылки Ивана Романова и нарядил следствие по поводу жестокого обращения приставов с больным Василием Ро­мановым. Детям Федора Никитича и вдове Александра Никитича разрешили покинуть белозерскую ссылку и уехать в одну из родовых вотчин. Князья Иван Черкас­ский и Сицкие получили полное прощение и вернулись на службу. Филарета Романова царь велел содержать в Аптониев-Сийском монастыре так, чтобы ему «не было нужи».

Бориса всегда подозревали в коварстве. Вступив на трон, он осыпал милостями своих наиболее опасных сопер­ников. Александр Романов получил боярский чин, Ми­хаил Романов и Богдан Бельский стали окольничими. Не хотел ли он усыпить подозрения врагов, чтобы затем обрушить на их головы нежданную царскую месть? Сколь бы правдоподобными ни казались такие предположения, они все же не согласуются с фактами. До сих пор от вни­мания исследователей ускользало обстоятельство, оказав­шее заметное влияние на ход политической борьбы в годы царствования Годунова. Это обстоятельство — физическое состояние Бориса. Еще до коронации Бориса за рубеж стали поступать сведения о его тяжелой болезни. Один современник Годунова заметил, что тот царствовал шесть лег, «не царствуя, но всегда болезнуя». Врачи оказались бессильны исцелить его недуг, и царь искал спасения в молитвах и богомольях. В конце 1599 г. он не смог своевременно выехать на богомолье в Троицу, и его сын собственноручным письмом известил монахов, что причина задержки та, что батюшка его «недомогает». К осени 1600 г. здоровье Бориса резко ухудшилось. Один из чле­нов польского посольства, составивший рифмованное повествование о путешествии в Москву, замечает, что вла­стям не удалось утаить от всех болезнь царя и в городе по этому поводу поднялась большая тревога. После обсуж­дения дела и Боярской думе Бориса по его собственному распоряжению отнесли на носилках из дворца в церковь и показали народу, что он еще жив.

Слухи о близкой кончине Годунова искусственно воз­родили обстановку династического кризиса. Подготовляя почву для переворота, оппозиция распространяла в Рос­сии и за рубежом слухи о болезненности и слабоумии на­следника престола царевича Федора. Находившиеся в Мо­скве польские послы утверждали, будто у Годунова очень много недоброжелателей среди подданных, число строго­стей против них растет день от дня, но строгости не спа­сают положения. «Не приходится сомневаться,- писали поляки,- что в любой день там должен быть мятеж» (Там же).

Становится понятным, почему в такой обстановке пра­вительство выказало крайнюю тревогу по поводу действий Бельского и Романовых. Первый открыто добивался популярности в армии, вторые собрали в столице многочис­ленную вооруженную свиту. Польские послы потратили немало усилий на то, чтобы установить причины опалы Романовых. Собранная ими информация особенно инте­ресна потому, что она исходила от московитов, симпати­зировавших родне царя Федора. «Нам удалось узнать,- читаем в польском дневнике,- что нынешний великий князь (Борис.- Р. С.) насильно вторгся в царство и от­нял его от кровных родственников умершего великого князя Никитичей-Романовичей. Названные Никитичи-Ро­мановичи усилились и, возможно, снова предполагали за­получить правление в свои руки, что и было справедливо, и при них было достаточно людей, но той ночью великий князь [Борис] на них напал».

Дневниковая запись раскрывает подлинные причины гонений на братьев царя Федора. Тяжелая и продолжительная болезнь Годунова подала Романовым надежду на то, что они вскоре смогут вновь вступить в борьбу за об­ладание короной. Малолетний наследник Бориса имел со­всем мало шансов удержать трон после смерти отца. Но­вая династия не укоренилась, и у больного царя остава­лось единственное средство ее спасения. Он постарался из­бавиться от претендентов на корону и отдал приказ о штурме романовского подворья.

Борису удалось потушить мгновенно вспыхнувший конфликт и стабилизировать политическую обстановку в стране.

Во внешних делах Годунов стремился достичь длитель­ной мирной передышки и раздвинуть восточные пределы государства. Сибирский хан Кучум понес несколько поражений от царских воевод, после чего откочевал с Иртыша в Барабинские степи. В 1598 г. воеводы вновь построен­ного Тарского городка отправились по следам Кучума в глубь степи и подвергли разгрому его становища. Семья хана и множество его слуг попали в плен и были отосла­ны в Москву. Сибирское ханство перестало существовать. Ничто не препятствовало быстрому продвижению воевод на восток. С Иртыша и Оби русские сделали решитель­ный шаг к устью Енисея. Отряды, посланные «прове­дать» Мангазейскую землю, привели в покорность мест­ные племена и в 1600 г. прислали в Москву первый мангазейский ясак.

Царь Борис старался поддерживать мирные отноше­ния с Крымом и Турцией и искал мирного урегулирова­ния дел с Речью Посполитой. Спор из-за Ливонии обо­стрил противоречия между поляками и шведами и оконча­тельно устранил возможность восстановления мощной ан­тирусской коалиции. В 1601 г. Россия заключила 20-летнее перемирие с Речью Посполитой.

Сознавая, сколь необходимы России тесные хозяйст­венные и культурные связи с Западной Европой, Годунов деятельно хлопотал о расширении западной торговли. С помощью ганзейского города Любека он надеялся нала­дить морские сообщения через Ивангород- русский го­род на реке Нарове. Однако Швеция, располагавшая первоклассным флотом, разрушила эти замыслы. Ссылаясь на условия Тявзинского договора, шведы блокировали Ивангород с моря.

Ради поощрения торговли с Западом Борис осыпал щедрыми милостями немецких купцов, некогда пересе­ленных на Русь из завоеванных ливонских городов. Они получили от казны большие ссуды и разрешение свободно передвигаться как внутри страны, так и за ее пределами. Ливонцы должны были принести присягу на верность царю, и в дальнейшем их использовали не только в торговых, но и в политических целях. Для жителей Немецкой слободы снова открылась кирха в Кукуе.

Борис проявлял живой интерес к просвещению и куль­туре, к успехам западной цивилизации. При нем иноземцев в Москве было больше, чем когда-нибудь прежде. Бо­рис любил общество иноземных медиков, обосновавшихся при дворе, и подолгу расспрашивал их о европейских по­рядках и обычаях. Новый царь зашел столь далеко в нарушении традиций, что сформировал из наемников-нем­цев отряд телохранителей.

Годунов первым из русских правителей отважился по­слать нескольких дворянских «робят» за границу «для науки разных языков и [обучения] грамоте». При нем вла­сти проявляли заботу о распространении книгопечатания, вследствие чего во многих городах были открыты ти­пографии. Борис вынашивал планы учреждения в Рос­сии школ и даже университета по европейским образ­цам.

Годунов проявлял исключительную заботу о благоуст­ройстве столицы, строительстве и укреплении пограничных городов. При нем в жизнь Москвы вошли неслыхан­ные ранее технические новшества. Русские мастера соору­дили в Кремле водопровод с мощным насосом, благодаря которому вода из Москвы-реки поднималась «великой мудростью» по подземелью на Конюшенный двор. Заим­ствовав псковский опыт, Борис устроил первые в столице богадельни. В Кремле, подле Архангельского собора, он приказал выстроить обширные палаты для военных при­казных ведомств, в Китай-городе, на месте сгоревших тор­говых рядов,- каменные лавки. Мастера заменили старый, обветшавший мост через Неглинную новым, широким, по краям которого располагались торговые помещения. На Красной площади выросло каменное Лобное место с рез­ными украшениями и решетчатой дверью.

Строительство превратилось в подлинную страсть Году­нова. По его приказу мастера надстроили столп колоколь­ни Ивана Великого и приступили к возведению грандиоз­ного собора «Святая святых», призванного украсить цент­ральную площадь Кремля. Модель собора была готова, и строительные материалы свезены на площадь. Смерть Бо­риса, однако, помешала осуществлению его замысла.

Благодаря покровительству Годунова развернулся та­лант замечательного русского архитектора Федора Коня. Под руководством Коня русские строители опоясали Китай-город мощными укреплениями. На Красной площади, подле старой кремлевской стены, вдоль рва, поднялась вторая, зубчатая, стена. Федор Конь руководил возведе­нием каменного града в Астрахани и грандиозных кре­постных сооружений в Смоленске. Борис сам заложил смоленскую крепость, в сооружении которой участвовали «все города Московского государства», Крепость, снабженная 38 башнями, стала самым мощным оборонительным форпостом на западных рубежах страны.

Как истинный сын своего времени Годунов сочетал ин­терес к просвещению с верой в чудеса. Впрочем, в те вре­мена этому была подвержена не только Россия, но и За­падная Европа. Усомнившись в искусстве врачей, Борис искал помощи у колдунов и знахарей. Еще чаще он прибегал к средству, на которое всегда уповали благочестивые люди Древней Руси: усердно молился и ездил на бо­гомолье в святые места. Благочестие сослужило правите­лю плохую службу. Однажды, отчаявшись, он велел на­поить больного сына «святой» водой и в сильную стужу отнес его в храм Василия Блаженного. Так умер первенец Бориса, который со временем мог наследовать трон.

Несколько любопытных штрихов к биографии Годунова прибавляет история с женихом царевны Ксении герцо­гом Гансом Датским. Призванный в Москву в 1602 г. гер­цог опасно занемог. Обеспокоенный Борис прислал к датчанину всех своих докторов, но четыре дня спустя неожи­данно запретил им посещать больного и отменил все назначенные ими процедуры.

На основании этого эпизода летописцы возложили на Бориса ответственность за смерть герцога. Но их версия страдает многими несообразностями. Борис будто бы за­мыслил злое, узнав, что московские люди «всею землею зело» полюбили Ганса. На самом деле молодой лютеранин, всего месяц пробывший в Москве, не знавший языка и не общавшийся с населением, не пользовался среди москви­чей и тенью популярности. Более того, дружбой с иноверцем царь немало повредил своей репутации. Распоря­жения Годунова насчет лечения Ганса объяснялись достаточно просто. Видя бессилие медиков, столкнувшихся с неизвестной им желудочной инфекцией, царь положился на православного бога и велел раздать пищим богатую милостыню. Вслед за тем Борис лично посетил нареченного зятя и у его постели промолвил:

«Да, немного понимают мои доктора в этой болезни».

Тут же он пригрозил докторам, что им будет плохо, а толмач угодит на кол, если гер­цог умрет. Каждый раз при царском посещении у постели больного разыгрывалась одна и та же сцена. Борис рыдал, вместе с ним выли и кричали все бояре. В комнате стоял невообразимый шум. Один из членов датской свиты услы­шал и записал в дневник причитания царя. «Не заплакала бы и трещина в камне, что умирает такой человек, от которого я ожидал себе величайшего утешения,- воскли­цал Борис.- В груди моей от скорби разрывается сердце».

Современники считали Бориса удивительным оратором. Люди, знавшие Годунова, восхищались его речами. От природы он наделен звучным голосом и даром красноре­чия, писал о правителе Горсей. Младший современник Бо­риса, Семен Шаховской, называл его человеком «вельми сладкоречивым».

Тем же писателям принадлежат лучшие словесные портреты Годунова. Англичанин отметил величественные манеры Бориса, красоту его лица и неизменную приветли­вость в обращении. По словам Шаховского, Борис «цвел благолепием» и «образом своим множество людей превзо­шел». Обладая несокрушимой волей, Годунов производил впечатление мягкого человека. В минуту душевного волне­ния на его глаза навертывались слезы. Годунов поражал современников своим постоянством в семейной жизни и привязанностью к детям. Перечисляя добродетели царя, русские писатели подчеркивали его отвращение к бого­мерзкому винопитию.

Даже враги, отдавая должное Годунову, писали, что он мог бы совершить много великих дел, если бы не поме­шали ему неблагоприятные обстоятельства. Такое мнение высказывали и иноземцы, и русские писатели. Конечно, чтобы вполне оценить ту или иную похвалу, надо предста­вить, от кого она исходит. Почитатели Бориса были дворянами, которых особенно восхищала его щедрость к слу­жилым людям.

В полной мере русские писатели оценили достоинства Бориса уже после Смуты, когда трон заняли его ничтож­ные преемники. Хотя и явились после Годунова другие умные цари, дипломатично замечал И. Тимофеев, но их разум был лишь тенью его разума.

Овладев короной, Борис навлек на свою голову него­дование знати. Однако благодаря гибкой политике ему удалось сплотить верхи вокруг трона. Роковой для дина­стии Годунова оказалась ненависть низов. Борис воздвиг трон на вулкане.

Глава 11 ВЕЛИКИЙ ГОЛОД

Начало царствования Бориса казалось на редкость благо­получным. Но то была только видимость. Попытки навя­зать народу крепостнический режим наталкивались на глухое сопротивление масс, усиливавшееся от года к году. Признаки недовольства можно было заметить повсюду — в сельской местности и в городах.

Податной гнет и неволя гнали крестьян из старых фео­дальных центров на окраины. В глубинах «дикого поля», далеко за пределами оборонительной черты, образовались казацкие общины, постоянно пополнявшиеся крестьяна­ми. Отражая частые нападения со стороны степных ко­чевников, донские казаки продвинулись к устью Северского Донца и основали там свою столицу Раздоры. Успехи казацкой вольницы вызывали глубокую тревогу в мос­ковских верхах: пока тихий Дон служил прибежищем для беглых крестьян, крепостной режим в Центре не мог вос­торжествовать окончательно. Борис прекрасно понимал это, и его политика в отношении окраины отличалась ре­шительностью и беспощадностью.

Шаг за шагом правительственные войска, продвигаясь вслед за казаками, строили средь «дикого поля» новые го­родки и укрепления. Степные воеводы верстали колонистов на службу и обязывали их пахать государеву пашню. На следующий год после коронации Борис, как мы пом­ним, послал в глубь казачьих земель крупные военные силы для основания города Царева-Борисова. Новая кре­пость отстояла уже на сотни верст от старых русских рубежей. Зато из нее открывались кратчайшие пути к Раз­дорам. Противостояние крепости с царским именем и казачьей столицы имело некий символический смысл. Назва­ние крепости показывало, что взаимоотношения с казачеством стали для Бориса не только предметом постоянного беспокойства, но и вопросом престижа.

Казачье войско не могло существовать без подвоза бое­припасов и продовольствия из России. Стремясь подчи­нить казачью вольницу, Годунов запретил продажу поро­ха и продовольствия на Дон и стал преследовать тех, кто нарушал строгий указ. Царь Борис сознавал, какую опас­ность таит в себе бурлящая окраина. Но предпринятые им попытки стеснить казачью вольность обернулись против него самого. Открытое восстание казаков ускорило кресть­янскую войну.

Городские движения, пережив подъем в 80-х годах, по­шли затем на убыль. Борис не жалел средств, чтобы при­влечь на свою сторону верхи посадской общины. По слу­чаю коронации он предоставил столичному посаду всевоз­можные льготы. Купцы, державшие в своих руках торгов­лю с Востоком через Астрахань, освобождены были на два года от торговых пошлин. Со столичных жителей сложили подати. Нуждающимся вдовам и сиротам роздали деньги, платье и припасы. Аналогичных милостей удостоился вто­рой по величине посад — Великий Новгород. Царь Борис на время «отарханил» свою «отчину — великое государ­ство Великий Новгород», отменил денежные поборы с по­садских дворов, мелких промыслов и торгов. Новгородские торговые люди получили право «повольно ездить» для тор­га в Москву и ливонские города. Власти освободили посад от казенной виноторговли и закрыли царские кабаки в го­роде. Годунов обещал народу позаботиться о том, чтобы «все посадцкие люди жили в покое, и в тишине, и в благо­денственном житье, и тесноту б им, и убытков, и продаж ни от кого ни в чем не было».

Политика в отношении городов определялась тем, что в годы разрухи посады пришли в упадок и обезлюдели. Чтобы возродить городскую жизнь, власти должны были прибегнуть к экстренным мерам, получившим наименова­ние «посадского строения».

В законодательном материале «посадское строение» не отразилось, как и многие другие годуновские нововведе­ния. Это затрудняет его оценку. Отрывочные данные о раз­ных городах помогают обнаружить лишь общее направле­ние политики Годунова. В Болхове, Кореле и Ростове вла­сти предпринимали попытки вернуть на посад старых тяг­лецов, ушедших на помещичьи земли и переселившихся в городские дворы феодалов, или, как тогда говорили, «заложившихся» за дворян. В Казани и Зарайске администрация конфисковала и приписала к тяглу несколько мона­стырских слобод, во Владимире пополнила посад крестья­нами патриаршей слободы, в Калуге «збирала» на посад оброчных крестьян из монастырских и дворцовых владе­ний.

Возрождение платежеспособной тяглой общины в го­родах отвечало интересам казны и одновременно требованиям влиятельной купеческой верхушки. Власти не забыли о московских волнениях первых лет правления Федора и с помощью уступок старались предотвратить их повторе­ние. «Черный посад» нес немалые убытки из-за конкурен­ции со стороны «белослободчиков», живших на городских землях феодалов и имевших податные льготы. Поэтому тяглый посад добивался признания за ним исключитель­ного права на занятие торгами и промыслами. Правитель­ство по временам прислушивалось к голосу посадских лю­дей. В Ростове оно «осадило» в посадское тягло торговых людей «из-за митрополитов и из-за монастырей и всяких чинов» и таким образом решительно покончило с конку­ренцией «белослободчиков».

Политика Годунова послужила в известной мере образ­цом для «посадского строения» середины XVII в. Она как бы предвосхитила будущее. Города были очагами прогрес­са. Их возрождение отвечало глубочайшим экономическим интересам государства. Политика Бориса благоприятствовала развитию сословия посадских людей, но ей недоставало последовательности. Она не была санкционирована законом и, по-видимому, проводилась лишь в отдельных местностях. Крупнейшим посадом страны оставалась Мо­сква, где прживала значительная часть городского насе­ления России и располагались многочисленные слободы феодалов. Потребность в «посадском строении» ощуща­лась здесь всего острее. Но в Москве царь не желал ради интересов посада ссориться с влиятельной столичной знатью и духовенством. Потому реформа не получила в столице сколько-нибудь заметного воплощения.

Городская реформа Годунова отличалась сложным ха­рактером. Государство пыталось возродить города ценой прикрепления членов посадской общины к тяглу. Покровительствуя городам, монархия направляла их развитие в феодальное русло. Проводя «посадское строение», власти строго отграничивали дворян (их называли служилыми людьми «по отечеству», или происхождению) и прочих воинских людей (их называли людьми «по прибору» и на­бирали из числа горожан). Тех, кто не принадлежал к фео­дальному сословию, облагали податями наряду с посад­скими людьми. Известно, что «стройщики» Бориса «поло­жили» в тягло городовых пушкарей и других служилых людей «по прибору» в Переяславле и Зарайске. Сословные различия все глубже раскалывали городское общество. Включенная в состав податного сословия служилая мелко­та в полной мере испытала на себе гнет крепостнического государства. «Посадское строение», там где оно было про­ведено, обострило социальные противоречия.

Горожане составляли небольшую часть населения страны, не более 2%. Прочий народ обитал в крохотных деревнях, разбросанных на обширном пространстве Восточно-Европейской равнины. Политика Годунова в отношении крестьянства носила отчетливо крепостнический ха­рактер. Отмена Юрьева дня и проведение в жизнь указа о сыске беглых крестьян безмерно расширили власть фео­дальных землевладельцев над сельским населением. Дво­ряне все чаще вводили в своих поместьях барщину, повы­шали оброки. Крестьяне с трудом приспосабливались к новому порядку вещей. Они мирились с временной отме­ной Юрьева дня, пока им сулили близкие «государевы выходные лета». Но шли годы, и население все больше убеждалось в том, что его жестоко обманули. Крестьяне протестовали против усиления крепостного гнета как мог­ли. Чаще всего бежали от своих землевладельцев. Появи­лись и более грозные симптомы. Молва об участившихся убийствах помещиков будоражила страну. Власти волей-неволей должны были подумать о средствах к успокоению деревни.

При вступлении на трон Борис обещал благоденствие как дворянам, так и крестьянам. Новый царь, утверждали руководители Посольского приказа, дал «всероссийской земле облехченье» и «всю Русскую землю в покое, и в ти­шине, и в благоденственном житии устроил». Официаль­ные разъяснения произвели глубокое впечатление на ино­странцев. Один из них, австрийский гонец Михаил Шиль, будучи в Москве, писал, что русские крестьяне находятся в полном рабстве у дворян, но Борис намерен строго опре­делить объем повинностей и платежей, шедших с каждого крестьянского двора. Такая мера могла бы задержать повышение оброков и расширение повинностей. Но о прак­тическом ее осуществлении ничего не известно.

В связи с коронацией Бориса власти объявили о нало­говых послаблениях. Служивый иноземец Конрад Буссов писал, будто царь освободил от податей всю свою землю сроком на год. Однако Буссов писал с чужих слов — его рассказу едва ли можно доверять. В действительности пра­вительство проводило дифференцированную политику в отношении различных групп податного населения. Много­численное деревенское население смогло воспользоваться податными льготами в значительно меньшей степени, чем немногочисленное городское. Преимущество получили местности, остро нуждавшиеся в них. Так, разоренный дотла Корельский уезд, незадолго до того возвращенный Швецией России, был освобожден от налогов на 10 лет. В ответ на многолетние просьбы сибирских вогулов Борис велел сложить с них ясак на год, а в будущем уравнять обложение, «как кому можно впредь платить без нужи, чтоб впредь состоятельно и прочно и без нужды было». Среди сибирских татар и остяков облегчение получили только старые и «худые» ясачные люди.

Льготы, предоставленные отдельным местностям, быст­ро исчерпали себя. Крестьяне стонали под тяжестью госу­даревых податей. Налоговый гнет разорял деревню.

В начале XVII в. сельское хозяйство пришло в упадок под влиянием стихийных бедствий. В аграрной России сельскохозяйственное производство отличалось крайней неустойчивостью и в огромной мере зависело от погодных условий. Изучение климатических изменений привело уче­ных к выводу, что на протяжении последнего тысячелетия самое крупное похолодание произошло во второй полови­не XVI — начале XVII в. В различных уголках Европы, от Франции до России, земледельцы сталкивались с одни­ми и теми же явлениями: сокращением продолжительности теплых летних сезонов, необычайными морозами и обильными снегопадами. Климатические перемены не были столь значительными, чтобы вызвать общее сниже­ние сельскохозяйственного производства. Но некоторые области Европы на рубеже веков пережили аграрную катастрофу.

Ухудшение климатических условий совпало в ряде стран с нарушением погодных циклов. На каждое десятилетие приходились обычно один-два плохих и один крайне неблагоприятный в климатическом отношении год. Как правило, плохие годы чередовались с хорошими, и кресть­яне компенсировали потери из следующего урожая. Но когда бедствия губили урожай на протяжении двух лет подряд, мелкое крестьянское производство терпело крушение.

В начале XVII в. Россия испытала последствия общего похолодания и нарушения погодного цикла. Длительные дожди помешали созреванию хлебов во время холодного лета 1601 г. Ранние морозы довершили беду. Крестьяне использовали незрелые, «зяблые», семена, чтобы засеять озимь. В итоге на озимых полях хлеб либо вовсе не про­рос, либо дал плохие всходы. Посевы, на которые земле­дельцы возлагали все свои надежды, были погублены мо­розами в 1602 г. В 1603 г. деревне нечем было засевать поля. Наступил страшный голод.

По обыкновению цены поднимались к весне. Нечего удивляться, что уже весною 1601 г. «хлеб был дорог». Че­рез год рожь стали продавать в 6 раз дороже. Затем эта цена поднялась еще втрое. Не только малоимущие, но и средние слои населения не могли покупать такой хлеб.

Исчерпав запасы продовольствия, голодающие приня­лись за кошек и собак, а затем стали есть траву, липовую кору, трупы людей. Голодная смерть косила население по всей стране. Трупы валялись по дорогам. В городах их едва успевали вывозить в поле, где закапывали в большие ямы. Только в Москве власти за время голода погребли в трех больших «скудельницах» (на братских кладбищах) 120 тыс. мертвых. Эту цифру приводят в своих записках и иноземцы (Я. Маржарет) и русские писатели (А. Палицын). Современники считали, что в голодные годы вымер­ла «треть царства Московского».

К чести годуновской администрации надо заметить, что она с первых дней оценила опасность и всеми средствами пыталась предотвратить массовый голод. Предме­том ее забот стали прежде всего посады. В Сольвычегодске власти специальным указом попытались ввести единые твердые цены на хлеб, вдвое ниже по сравнению с рыноч­ными. Посадская община получила разрешение реквизи­ровать запасы хлеба, расплачиваясь с владельцами по твердым ценам. Скупщиков хлеба приказано было бить кнутом, а за возобновление спекуляций сажать в тюрьму. Меры против хлебной спекуляции на городских рынках, по-видимому, носили общегосударственный характер. Их начали вводить в ноябре 1601 г. В то время население еще располагало некоторыми запасами хлеба.

Почему так спешили власти? Объяснить это нетрудно. Поколение Годунова пережило двухлетний голод в годы опричнины. Страна не преодолела последствий великого разорения вплоть до конца XVI в.

В своих манифестах новый царь прибегнул к языку, которым никто из прежних правителей не говорил с наро­дом. Горожан убеждали, что Борис правит землею справедливо, «всем людем к тишине, и к покою, и льготе», что он по своему милосердию оберегает их во всем, «сыскивая» «всем всего народа людям, полезная», чтобы было «во всех землех хлебное изобилование, житие немятежное и неповредимый покой у всех ровно» (Летопись занятий Археографической комиссии, вып. IX. СПб., 1893. с. 57).

Правительство не жалело средств на борьбу с голодом. В Смоленск Годунов послал сразу 20 тыс. рублей для раз­дачи народу. В столице он велел раздавать нуждающимся еще большие суммы денег, а кроме того, организовал об­щественные работы, чтобы прокормить население. Но денежные раздачи не достигали цели. Деньги теряли цену день ото дня. Казенная копейка не могла более пропитать семью и даже одного человека. Между тем слухи о царской милостыне распространились по стране, и народ тол­пами хлынул в столицу, отчего голод там усилился. Бо­рис провел розыск хлебных запасов по всему государству и приказал продавать народу зерно из царских житниц. Но запасы истощились довольно быстро. Немало хлеба, проданного по твердым цепам, все-таки попало в руки хлебных скупщиков. Новый царь, пытавшийся бороться с хлебной спекуляцией, даже велел казнить нескольких столичных пекарей, мошенничавших на выпечке хлеба. Но все это не очень помогло.

Меры правительства, может быть, и имели бы успех при кратковременном голоде. Повторный неурожай свел на нет все его усилия. Монастыри и бояре, скопившие большие запасы зерна, остались глухи к призывам властей. Сам патриарх Иов подал пример всем остальным, отказавшись расстаться с хлебными излишками. В ожидании­ худших времен богатые крестьяне зарывали хлеб в землю. Правительство пыталось кое-где проводить реквизиции хлеба, но ему недостало твердости и последовательности. Борис не осмелился идти на серьезный конфликт с богатейшими из своих подданных. Попытки обуздать бешеные спекуляции торговцев также не удались.

Годунов благоволил к посадам, чтобы сохранить основ­ной источник денежных поступлений в казну. Многомил­лионное же крестьянство оказалось предоставленным собственной судьбе. Даже в дворцовых волостях, фактической вотчине Годуновых, дело ограничилось продажей крестья­нам «старого» хлеба в долг по кабальным распискам. Дворцовые приказчики села Кушалина доносили в Моск­ву, что многие нуждавшиеся крестьяне пришли туда и «стали по улицам з женами и з детми, голодом и с озноба помирали». На их донесении приказ наложил такую резо­люцию:

«Велети бедных огревать и хлебца взаймы дать, кому мочно верить» (Анпилогов Г. Н. Указ. соч., с. 432).

Таким образом, деревня не знала бесплатной раздачи милостыни и хлеба. Крестьяне из года в год кормили го­сударство, оброками наполняли царские житницы, однако по феодальным меркам это не имело никакого значения. Голодающие крестьяне если и получали хлеб, то не без­возмездно, а на условиях заемной кабалы. Обнищавшие и пришлые крестьяне не могли рассчитывать даже на заем и обречены были на мучительную смерть.

Не обладая реальными резервами, чтобы прокормить деревню, правительство попыталось использовать социаль­ные рычаги. Многие годы закрепощенные крестьяне жили надеждами на «государевы выходные лета». Своим указом о сыске беглых Борис нанес смертельный удар этим на­деждам. Но три года спустя он выказал большую гибкость, временно отступив от принятого курса. 28 ноября 1601 г. страна узнала о восстановлении сроком на год крестьян­ского выхода в Юрьев день.

Не следует думать, что голод сам по себе мог привести к столь крутому социальному повороту. К осени 1601 г. последствия первого неурожая не обнаружили себя в пол­ной мере. Население еще не исчерпало старых запасов. Трехлетний голод был впереди и никто не мог предвидеть его масштабов. Годунов боялся не голода, а социальных потрясений, давно предсказанных трезвыми наблюдателя­ми. Крестьянство оставалось немым свидетелем смены ди­настии. Никто не думал спрашивать его мнение в деле царского избрания. Каким бы ничтожным ни выглядел царь Федор, народ верил ему. Администрация всех ран­гов сверху донизу правила его именем. Все ее распоряжения исходили от законного государя. Борис же не был прирожденным царем. Как мог он при этом претендовать на место «земного бога»? Неторопливый крестьянский ум не сразу сумел найти ответ на столь трудный вопрос. Борис постарался одним ударом завоевать привязанность сельского населения. Его указ как нельзя лучше отвечал такой цели. Именем Федора у крестьян отняли волю. Теперь Борис восстановил Юрьев день и взял на себя роль освобо­дителя. Его указ понятными словами объяснял крестья­нам, сколь милостив к ним «великий государь», который «пожаловал во всем (!) своем государстве от налога и от продажи, велел крестьяном давати выход» (Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией, т. 2, с. 20).

Б. Д. Греков полагал, что крестьянская политика Го­дунова отвечала интересам служилой массы. Но В. И. Корецкий пересмотрел его мнение и доказал, что восстанов­ление Юрьева дня вошло в противоречие с интересами мелкого дворянства. В самом деле, законы 1601 -1602 гг. временно восстановили крестьянские переходы только на землях провинциального дворянства, низших офицеров и мелких приказных чинов. Указы категорически подтверж­дал и крепостное состояние крестьян, принадлежавших членам Боярской думы, столичным дворянам, дьякам и духовенству. Таким образом, Годунов выступил как решительный защитник привилегий знати и верхов феодального сословия, непосредственно участвовавших в его избра­нии. Юрьев день не был возобновлен также в пределах Московского уезда и на государственных, черносошных, землях. Борис не желал восстанавливать против себя мелких московских помещиков, постоянно обретавшихся в столице. Что касается черносошных земель, они служили важнейшим источником казенных доходов, и власти старались сохранить черносошных крестьян на их старых наделах.

Годунов избегал таких шагов, которые могли вызвать раздражение знати, и в то же время не побоялся раздра­жения мелкого дворянства — самой многочисленной прослойки господствующего класса. Вопреки мнению С. Ф. Платонова, Бориса нельзя считать дворянским ца­рем, всецело связавшим свою судьбу с интересами «среднего» служилого сословия.

Сделав временные уступки крестьянству, власти постарались по возможности сгладить неблагоприятное впечатление, произведенное на мелких землевладельцев. Можно было ожидать, что с восстановлением Юрьева дня кре­стьяне хлынут на земли привилегированных землевладель­цев, имевших возможность предоставлять новоприходцам большие ссуды и льготы. Правительство отвело эту угрозу, запретив богатым землевладельцам звать к себе крестьян. Что касается провинциальных дворян, то они получали право вывозить разом не более одного-двух крестьян из од­ного поместья. Такое распоряжение заключало в себе оп­ределенный экономический смысл.

При Борисе Годунове Россия впервые пережила общий голод в условиях закрепощения крестьян, что создало особые трудности для мелкокрестьянского производства. На протяжении века Юрьев день играл роль своего рода экономического регулятора. При неурожае крестьяне не­медленно покидали помещиков, отказывавшихся помочь им, и уходили к землевладельцам, готовым ссудить их се­менами и продовольствием. В условиях закрепощения небогатые поместья превращались в своего рода западню: крестьянин ни подмоги не получал, ни уйти прочь не имел права. Законы Годунова открыли перед крестьянами две­ри ловушки. В то же время они мешали предприимчивым дворянам свезти к себе из соседнего поместья многих кре­стьян, на подмогу которым у них не было средств.

Правительство разрешало переходы в пределах сред­них и мелких поместий, руководствуясь прежде всего финансовыми соображениями. Только выход и подмога спасли бы крестьян бедствующих поместий и предотвратили запустение тягла, обеспечивавшего казенный доход. По­скольку мелкие помещики составляли главную массу фео­дального сословия, следует признать, что большая часть крестьянского населения получила шансы воспользовать­ся указом царя Бориса. При определенных условиях вос­становление Юрьева дня помогло бы мелкокрестьянскому производству пережить неурожайные годы, разрядило бы недовольство закрепощенного крестьянства. Но произошло ли это в действительности? Между изданием закона и его претворением в жизнь пролегла пропасть.

Крестьяне по-своему истолковали благосклонное обра­щение к ним нового царя. Они отказывались платить «на­логи и продажи», подати и оброки, переселялись на удоб­ные для них земли, не обращая внимания на то, что доб­рая половина земель в государстве оставалась заповедной. Реакция крестьян была столь бурной, что при повторном издании указа в 1602 г. из него исключили слова о даро­вании выхода «от налога и от продаж».

Что касается помещиков, то они всеми силами проти­вились уступкам в пользу крепостных, даже ограниченным и временным. Сопротивление дворян достигло таких мас­штабов, что власти включили в текст указа 1602 г. пунк­ты, призванные оградить крестьян от помещичьих наси­лий и грабежа. «Сильно бы дети боярские крестьян за со­бой не держали,- гласил закон,- и продаж им никоторых не делали, а кто учнет крестьян грабити и из-за себя не выпускати, и тем от нас быти в великой опале» (Там же, с. 23). Словес­ные угрозы опалы не могли испугать дворян, коль скоро дело касалось доходов. Без крестьян мелкого помещика ждала нищенская сума. Со своей стороны, крепостниче­ское государство не помышляло ни о каких серьезных санкциях против дворянской массы, составлявшей его со­циальную опору. Попытки облегчить положение голодаю­щей деревни, как видно, не удались.

В конечном счете тонко рассчитанная политика Году­нова никого не удовлетворила. Династия сохранила поддержку верхушки феодального класса, зато в среде мел­кого дворянства ее популярность стала быстро падать.

Борису не удалось завоевать народные симпатии. На­силия помещиков и голод ожесточили крестьянство. И 1603 г. страна впервые в своей истории стала ареной широкого повстанческого движении. Источники официально­го происхождения старались дискредитировать выступле­ния низов, называя их «разбойными» (ПСРЛ, т. XIV, с. 58). На самом деле в России назревала крестьянская война. Царь Борис пору­чил борьбу с повстанцами окольничему Ивану Бутурлину, одному из лучших воевод периода Ливонской войны. Как глава Разбойничего приказа Бутурлин посылал дворянские отряды против «разбоев» в Коломну, Волоколамск, Можайск, Вязьму, Медынь, Ржеву, Белую и другие уезды. Охваченные восстанием территории окружали Москву со всех сторон. Наконец «разбои» появились в непосредственной близости от столицы.

С мая 1603 г. москвичи стали свидетелями военных приготовлений неслыханных масштабов. Можно было подумать, что городу вновь угрожают татары. Борис разбил столицу на множество секторов и поручил их оборону пяти боярам и семи окольничим. Осенью окольничий Иван Басманов, охранявший порядок на Арбате, «в деревянном городе», выступил в поход против «разбоев». Воеводы прочих секторов остались на месте. Власти опасались, очевид­но, не столько повстанцев, сколько волнений в столице. В бою с правительственными войсками «разбои» проявили много упорства и смелости. Воевода Басманов погиб. Но мятежники понесли поражение, их вождь Хлопко был взят в плен и повешен.

Пламя восстания охватило многие уезды страны. «Раз­бои» казались неуловимыми. Они появлялись повсюду. В Москве вскоре убедились, что одних военных мер недо­статочно.

16 августа 1603 г. царь Борис издал указ, суливший свободу всем кабальным холопам, которым господа отка­зывали в пропитании в годы голода. Правительство при­бегло к ловкому ходу, чтобы заставить восставших холо­пов сложить оружие. Власти настойчиво звали холопов в Москву, где они могли получить отпускные в приказе Хо­лопского суда. Приказ принимал заявления холопов на веру даже в тех случаях, когда «государей их на Москве нет». Среди холопов наибольшую опасность представляли боевые слуги. Они привыкли владеть оружием, в отличие от страдников и крестьян, не имевших никаких военных навыков. Благодаря этим людям повстанческие отряды выдерживали крупные столкновения с правительственны­ми войсками. К ним правительство апеллировало в первую очередь.

В целом движение 1603 г. было движением социальных низов. Государство не могло справиться с ним без привле­чения всей массы мелкого провинциального дворянства. Когда опасность миновала, дворяне потребовали от Году­нова услуги за услугу. Под их давлением Борис отказался от уступок в пользу крестьян и в 1603 г. аннулировал за­кон о временном восстановлении Юрьева дня. Возврат к старому крепостническому курсу сделал неизбежной кре­стьянскую войну.

Глава 12 ГРИГОРИЙ ОТРЕПЬЕВ

История самозванца, принявшего имя царевича Дмитрия, принадлежит к числу самых драматических эпизодов свое­го времени.

Избрание Бориса не положило конец боярским интри­гам. Сначала знать пыталась противопоставить Годунову хана Симеона, позже — самозванного Дмитрия. Полузабытого царевича вспомнили на другой день после кончины царя Федора. Прокравшиеся в Смоленск литовские лазут­чики услышали о нем много удивительного. Одни толко­вали, будто Дмитрий жив и прислал им письмо, другие — будто Борис велел убить Дмитрия, а потом стал держать при себе его двойника с таким расчетом: если самому не удастся овладеть троном, он выдвинет лжецаревича, чтобы забрать корону его руками. Небылицы сочинили враги Го­дунова. Они старательно чернили нового царя, а его про­тивников, бояр Романовых, превозносили. Передавали, что старший из братьев Романовых открыто обвинил Бориса в убийстве двух сыновей Грозного и пытался собственноручно покарать злодея (Русский архив, 1910, № И, с. 41).

Всем этим толкам невозможно верить. Слишком много в них несообразностей. Но они помогают установить, кто оживил призрак Дмитрия. То были круги, близкие к Романовым

После коронации нового царя рассказы о самозванце заглохли сами собой. Но вскоре Борис тяжело заболел. Борьба за трон казалась неизбежной, и призрак Дмитрия воскрес вторично. Три года спустя таинственная и неуловимая тень обрела плоть: в пределах Польско-Литовского государства появился человек, назвавшийся именем погибшего царевича.

В России объявили, что под личиной Дмитрия скрывается беглый чернец Чудова монастыря Гришка Отрепь­ев. Может быть, московские власти назвали первое попавшееся имя? Нет, это не так. Поначалу они считали само­званца безвестным вором и баламутом и, лишь проведя тщательное расследование, установили его имя. Доказать тождество Гришки и лжецаревича с полной неопровержи­мостью власти, конечно, не могли. Но они собрали подроб­ные сведения о похождениях реального Отрепьева, опира­ясь на показания его матери, дяди и прочих родственни­ков-галичан. Дядя Григория, Смирной-Отрепьев, оказался самым толковым свидетелем, и царь Борис послал его в Польшу для обличения племянника.

Мелкий галицкий дворянин Юрий Богданович Отрепь­ев, в монашестве инок Григорий, постригся в одном из русских монастырей, после чего сбежал в Литву. На этих решающих событиях его жизни царская канцелярия и со­средоточила все свое внимание. Почему же ее высказыва­ния насчет беглого монаха полны противоречий? Как объяснить многочисленные неувязки в официальных жиз­неописаниях Отрепьева?

Свою первую версию русские власти адресовали поль­скому двору. В Польше они заявили буквально следую­щее:

«Юшка Отрепьев, як был в миру, и он но своему злодейству отца своего не слухал, впал в ересь, и воровал, крал, играл в зернью и бражничал и бегал от отца многажда и, заворовався, постригсе у чернцы» (Сб. Русское историческое общество, т. 137. СПб., 1912, с. 176).

Автором назидательной новеллы о беспутном дворянском сынке был, по-видимому, Смирной-Отрепьев, вернувшийся из Польши после неудачной попытки свидеться с племянником.

Царские дипломаты толковали про Отрепьева не толь­ко в Кракове, но и в Вене, столице австрийских Габсбур­гов. Царь Борис направил императору личное послание. Оригинал его, до сих пор не опубликованный, хранится в Венском архиве. Нам удалось познакомиться с ним.

Вот что писал Борис по поводу беглого монаха:

Юшка Отрепьев «был в холопех у дворянина нашего, у Михаила Романова, и, будучи у нево, учал воровати, и Михайло за его воровство велел его збити з двора, и тот страдник учал пуще прежнего воровать, и за то его воровство хотели его повесить, и он от тое смертные казни сбежал, постригся в дальних монастырех, а назвали его в чернцех Григо­рием» (Центральный государственный архив древних актов, 3/А, 28, Австрия).

В далекой Вене московские дипломаты проявили боль­шую откровенность, чем в Кракове. Там они впервые на­звали покровителя самозванца. Правда, связав воедино имена Отрепьева и Романова, дипломаты тут же попыта­лись рассеять подозрение, будто авантюриста выдвинула влиятельная боярская партия. От поляков вообще утаили, что Отрепьев служил Романовым. Австрийцев постарались убедить, будто Романовы не были пособниками интриги, а сами прогнали от себя самозванца.

Сравнение двух официальных версий пострижения Гришки наводит на мысль о том, что царская канцелярия фальсифицировала этот эпизод из его биографии. Цель по­добной фальсификации предельно ясна. Московские вла­сти старались изобразить Отрепьева преступником уголов­ным, а не политическим и тем самым доказать, что за его спиной не стояло никакой влиятельной оппозиции.

Разъяснения за рубежом были сделаны в то время, ко­гда в самой России имя самозванца находилось под запре­том. Все толки о чудесно спасшемся царевиче беспощадно пресекались. Но наконец Лжедмитрий вторгся в страну, и молчать стало невозможно. Враг оказался значительно опаснее, чем думали в Москве, и, хотя он терпел поражение в открытом бою, никакая сила не могла изгнать его за пределы государства.

Попытки представить Отрепьева юным негодяем, которого пьянство и воровство довели до монастыря, больше никого не могли убедить. Ложь дипломатов рушилась сама собой. Тогда-то за обличение еретика взялась церковь. Патриарх объявил народу, что Отрепьев «жил у Романовых во дворе и заворовался, от смертные казни постригся и черпьцы и был по многим монастырям», служил на пат­риаршем дворе, а потом сбежал в Литву (Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией, т. 2, с. 78-79). Чтобы уяснить себе, как современники восприняли откровения патриарха, надо знать, что в старину воровством называли чаще всего неповиновение властям, измену и прочие политические преступления. Дипломатические документы называ­ли в качестве причин пострижения Гришки пьянство и воровство. Из патриаршей же грамоты следовало, что он постригся из-за преступлений, совершенных на службе у Романовых.

После гибели Годуновых и смерти Лжедмитрия I царь Василий Шуйский, вождь заговора против самозванца, нарядил новое следствие по делу Отрепьева. Он огласил историю Гришки с большими подробностями, чем Борис. В частности, Шуйский сообщил полякам, что Юшка Отрепьев «был в холопех у бояр Микитиных, детей Романовича, и у князя Бориса Черкаскова и, заворовався, пост­ригся в чернцы» (Сб. Русское историческое общество, т. 137, с. 247, 319).

Из новых официальных заявлений стало ясно, что От­репьев был связан по крайней мере с двумя знатнейшими боярскими фамилиями — с Романовыми и Черкасскими.

Мера откровенности объяснялась прямым политиче­ским расчетом. Придя к власти, Шуйский пытался при­влечь уцелевших Романовых на свою сторону. Он назна­чил постриженного Федора Романова патриархом, а его брата Ивана — боярином. Хитроумный ход, однако, не дал желаемых результатов. При первой же возможности Романовы примкнули к заговору против Шуйского. Новый царь не имел более причин щадить своих соперников. Он полностью отказался от старой выдумки насчет изгнания Отрепьева с романовского подворья и обнародовал допол­нительные факты из его ранней биографии.

Версия Шуйского отличалась большей достоверностью, нежели годуновская, поскольку с гибелью Бориса вопрос о причастности боярской оппозиции к самозванческой инт­риге утратил прежнюю остроту. Кроме того, Шуйский ад­ресовался к польскому двору, прекрасно осведомленному насчет прошлого собственного ставленника. Непрочно сидевшему на троне царю пришлось держаться ближе к фак­там: любые измышления по поводу Отрепьева могли быть опровергнуты польской стороной.

Службу Отрепьева у бояр романовского круга, по-ви­димому, можно считать подлинным историческим фактом. Какую роль сыграл данный эпизод в биографии авантюри­ста? Современники обошли этот вопрос молчанием. И толь­ко один летописец, живший в царствование первых Рома­новых, пренебрег осторожностью и приоткрыл краешек завесы. Им был автор «Сказания о расстриге». «Гришка Отрепьев,- повествует он,- утаився страха ради царя Бориса, иже гонение воздвиже на великих бояр… Федора Никитича Романова и с братьею… в заточение посылает, тако же и князь Бориса Келбулатовича… тако же в зато­чение посла. Сей же Гришка Отрепьев ко князю Борису Келбулатовичу в его благодатный дом часто приходил и от князя Бориса Келбулатовича честь приобрел, и тоя ради вины на него царь Борис негодовал, той же лукав сыи, вскоре избежав от царя, утаився во един монастырь и пострижеся» (Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1847, кн. 9, с. 3-4).Автор «Сказания» предан Романовым, он усердствует, стараясь смягчить крайне неприятные для новой династии факты. Он как бы хочет сказать: полно, Отрепьев вовсе не служил ни Михаилу Романову, ни Бо­рису Черкасскому, он только захаживал в дом Черкасских.

Летописец прекрасно разбирался в семейных делах Черкасских. Он знал, что их осудили заодно с Романовым, что за князем Борисом в ссылку последовали его жена и сын Иван. Тем более интересно его замечание о том, что Отрепьев был у Черкасского в чести. Значит, Юрий Бог­данович не затерялся среди многочисленной боярской дворни, а, напротив того, смог выдвинуться на княжеской службе.

Долгое время свидетельству «Сказания о расстриге» не придавали большого значения. Источник не воспринимали всерьез из-за обилия в нем недостоверных деталей. Но вот характерный штрих. Все вымыслы «Сказания» относятся исключительно к литовскому периоду жизни Отрепьева. О московских похождениях Гришки автор «Сказания» знал несравненно больше. Уникальные подробности, по­черпнутые из этого сложного источника, разумеется, мож­но использовать лишь после всесторонней проверки. Попробуем проделать необходимую работу.

Московский период жизни Отрепьева беден события­ми. После службы на боярских дворах он некоторое время монашествовал, а потом исчез в Литве. Самый загадочный эпизод в биографии Отрепьева — его блуждания по про­винциальным монастырям. Современники знали о них по­наслышке и неизменно противоречили друг другу, едва начинали перечислять места, в которых останавливался чернец. Один из летописцев отметил, что Гришка прожил три года в монастыре под Галичем, а потом два года «пребываше и безмолствовавше» в Чудове. Осведомленность этого летописца не слишком велика. Железноборский галичский монастырь Иоанна Предтечи он почему-то именует обителью живоначальной Троицы Костромского уезда. Совсем фантастичен его рассказ о посещении Отрепьевым царицы Марии Нагой в монастыре на Выксе.

Автор «Иного сказания» описывал хождения Отрепьева по монастырям совсем иначе. По его словам, Гришка начал с жительства в Спасо-Евфимиеве монастыре в Суздале, позже перебрался в Чудов монастырь и лишь под конец — в Предтеченскую обитель на Железном Борку.

Составленное при Романовых «Иное сказание» препод­носило читателям романтическую легенду о том, как 14-летний Юшка стал монахом под влиянием душеспаси­тельной беседы с вятским игуменом, которого он случайно встретил в Москве. Слишком близка эта сказка к поли­тике, чтобы поверить в нее. На самом деле не душеспаси­тельная беседа, а служба у опальных бояр привела Юшку в монастырь. Но при Романовых опасно было вспоминать о связи родоначальника династии со зловредным еретиком.

В поисках истины попробуем опереться на материалы раннего происхождения.

При Шуйском власти установили, что Гришка опреде­ленно побывал в двух провинциальных монастырях — в Суздале и Галиче, а потом «был он в Чюдове монастыре в дияконех з год». Эта деталь биографии Отрепьева заслу­живает особого внимания. Царская канцелярия расследо­вала чудовский период жизни Отрепьева своевременно, по свежим следам. Чудовскому архимандриту пришлось дать объяснения, почему он раскрыл перед Гришкой двери оби­тели.

Жизнеописание Отрепьева, составленное при Шуйском, не сообщает, сколько времени провел чернец в провинци­альных монастырях. Но тут на помощь историкам прихо­дит один из самых осведомленных современников Гришки, князь Шаховской. В своих записках он категорически утверждает, что до водворения в столичном монастыре Григорий носил монашескую рясу очень недолго:

«По мале же времени пострижения своего изыде той чернец во царствующий град Москву и тамо доиде пречистые оби­тели архистратига Михаила» (Русская историческая библиотека, т. XIII, с. 638).

Если верно то, что пишет Шаховский, значит, Отрепь­ев не жительствовал в провинциальных монастырях, а бе­гал по ним. Поздние писатели забыли об этом и невольно преувеличили сроки его монашеской жизни.

Произведем теперь несложный арифметический под­счет. Чудовский монах отправился за рубеж в феврале 1602 г., а до того провел в Чудове монастыре примерно год. Следовательно, он объявился в кремлевской обители в самом начале 1601 г. Если верно, что Юшка надел ку­коль незадолго до этого, значит, он постригся в 1600 г. Цепь доказательств замкнулась. В самом деле, Борис раз­громил бояр Романовых и Черкасских как раз в 1600 г. Не подтверждает ли это версию, согласно которой постри­жение Отрепьева было непосредственно связано с круше­нием романовского круга? И вот еще одно загадочное совпадение: именно в 1600 г. по всей России распространи­лась молва о чудесном спасении царевича Дмитрия, кото­рая, вероятно, и подсказала Отрепьеву его роль.

По-видимому, семья Отрепьевых имела давние связи с Угличем, резиденцией погибшего царевича. Предки Гри­гория выехали на Русь из Литвы. Одни из них осели в Га­личе, а другие — в Угличе. В 1577 г. неслужилый «новик» Смирной-Отрепьев и его младший брат Богдан получили поместье в Коломне. В то время Богдану едва исполни­лось 15 лет. Несколько лет спустя у него появился сын, названный Юрием. Примерно в то же время у царя Ивана родился сын Дмитрий. Совершеннолетия Юшка достиг в самые последние годы царствования Федора.

Богдан Отрепьев дослужился до чина стрелецкого сот­ника и рано погиб. Наверное, Богдан обладал таким же буйным характером, как и его сын. Жизнь сотника обо­рвалась в Немецкой слободе в Москве. Там, где иноземцы свободно торговали вином, нередко случались пьяные дра­ки. В одной из них Богдана зарезал некий литвин.

Юшка остался после отца своего «млад зело», и воспи­тывала его мать. Благодаря ее стараниям мальчик научил­ся читать Священное писание. Когда возможности домаш­него образования оказались исчерпанными, дворянского недоросля послали на учение в Москву. Там жил зять От­репьевой, Семейка Ефимьев, которому суждено было сы­грать в жизни Юшки особую роль. Уже после постриже­ния Гришка стал переписчиком книг на патриаршем дво­ре. Без каллиграфического почерка он никогда бы не по­лучил это место. Не в доме ли дьяка Ефимьева он на­учился писать? В московских приказах ценили каллигра­фическое письмо, и приказные дельцы вроде Ефимьева обладали хорошим почерком.

Ранние жизнеописания изображали юного Отрепьева беспутным негодяем. При Шуйском такие отзывы были забыты. Во времена Романовых писатели не скрывали удивления по поводу способностей необыкновенного юноши, но при том высказывали благочестивое подозрение, не общался ли он с нечистой силой. Учение давалось Отрепьеву с поразительной легкостью, и в непродолжитель­ное время он стал «зело грамоте горазд».

Бедность и сиротство отнимали у способного ученика надежду на выдающуюся карьеру. В конце концов Юрий поступил на службу к Михаилу Романову. Многие считали Романовых наследниками короны. Служба при их дворе, казалось бы, сулила блестящее будущее. К тому же родовое гнездо Отрепьевых располагалось на Монзе, при­токе Костромы, и там же находилась знаменитая костром­ская вотчина Романовых — село Домнино. Соседство по имению, видно, тоже сыграло роль в том, что провинци­альный дворянин отправился на московское подворье бояр Романовых.

«Наказы» Шуйского называют Юрия Отрепьева бояр­ским холопом. Этот полемический выпад нельзя прини­мать всерьез. Юшка служил Михаилу Романову скорее всего добровольно, иначе как мог он перейти на службу к Черкасскому?

На государевой службе Отрепьевы подвизались в роли стрелецких командиров. В боярских свитах дворяне их ранга занимали должности дворецких и конюших. Юшка «принял честь» от Черкасского, значит, его карьера нача­лась вполне успешно.

Опала, постигшая романовский кружок в ноябре 1600 г., одна не погубила Отрепьева. Под стенами романовского подворья произошло форменное сражение. Во­оруженная свита оказала отчаянное сопротивление царским стрельцам. Царь Иван в таких случаях подвергал боярскую дворню поголовному истреблению. Но Борис не хотел следовать его примеру. Он ограничился тем, что под­верг пытке «ближних» слуг (многие на пытках «помираху») и запретил всем принимать к себе на службу людей из распущенных боярских свит. Зато «большие господа» и их ближайшие советники подверглись самым жестоким карам. Окольничий Михаил Романов и боярин Борис Чер­касский погибли в ссылке.

Юшке Отрепьеву, видно, угрожала нелегкая участь. Патриарх говорил, что он спасся в монастыре «от смерт­ные казни». Борис выражался еще определеннее: боярско­го слугу ждала виселица!

Не благочестивая беседа, а страх перед виселицей при­вел Отрепьева в монастырь. 20-летнему дворянину, пол­ному надежд, сил и энергии, пришлось покинуть свет, за­быть мирское имя. Отныне он стал смиренным чернецом Григорием.

Во время своих скитаний новоиспеченный монах опре­деленно побывал в галичском Железноборском монастырьке (по некоторым сведениям, он там и постригся) и в суздальском Спасо-Евфимиеве монастыре. Если мы взглянем на карту, то убедимся, что оба названных пункта лежат и одном и том же направлении — к северо-востоку от Москвы. Естественно предположить, что слуга опальных бояр искал спасения в родных краях.

По преданию, в Спасо-Евфимиеве монастыре Гришку отдали «под начало» духовному старцу. Жизнь «под началом» оказалась стеснительной, и чернец покинул Спас­скую обитель. В суздальском монастыре Отрепьев задер­жался, по-видимому, все-таки дольше, чем в других попут­ных обителях.

Переход от жизни в боярских теремах к прозябанию и монашеских кельях был слишком резким. Чернец поневоле тяготился монашеским одеянием. Столица притягивала его своими соблазнами. Очень скоро Отрепьев поки­нул провинциальную глушь.

Как же осмелился он вновь появиться в Москве? Во-первых, царь отправил Романовых в ссылку и прекра­тил розыск. Оставшиеся в живых опальные очень скоро заслужили прощение. Во-первых, по словам современни­ков, монашество на Руси нередко спасало преступников от наказания.

Как мог опальный инок попасть в Чудов, самый ари­стократический, кремлевский, монастырь? Дьяки Шуйского удовлетворительно ответили на этот вопрос: нашлось много свидетелей водворения провинциала в Кремле. Вы­яснилось, что Григорий воспользовался протекцией:

«бил челом об нем в Чюдове монастыре архимариту Пафнотью» (что ныне крутицкой митрополит, добавили от себя дьяки) «богородитцкой протопоп Еуфимий, чтоб его велел взяти в монастырь и велел бы ему жити в келье у деда у своего у Замятни; и архимарит Пафнотий, для бедности и сиротства взяв его в Чюдов монастырь, дал под нача­ло» (Сб. Русское историческое общество, т. 137, с. 247).

Отрепьев недолго прожил под надзором деда. Архимандрит вскоре отличил его и перевел в свою келью. Там чернец, по его собственным словам, занялся литературным трудом.

«Живучи-де в Чудове монастыре у архимарита Пафнотия в келии,- рассказывал он знакомым монахам,- да сложил похвалу московским чудотворцам Петру, и Алексею, и Ионе» (Русская историческая библиотека, т. XIII, с. 19).

Старания Отрепьева были оценены, и с этого момента начался его стремительный, почти сказочный взлет.

Григорий был очень молод и провел в монастыре без году неделю. Несмотря на это, Пафнутий произвел его в дьяконы. Роль келейника влиятельного чудовского архимандрита могла удовлетворить любого, но не Отрепьева. Покинув архимандричью келью, чернец переселился на патриарший двор. Придет время, и патриарх будет оправдываться тем, что он приглашал к себе Гришку лишь «для книжного письма». На самом же деле Отрепьев не только переписывал книги на патриаршем дворе, но и сочинял каноны святым. Патриарх говорил, что чернеца Григория знают и епископы, и игумены, и весь священный собор. Вероятно, так оно и было. На собор и в думу патриарх являлся с целым штатом помощников. В числе их оказал­ся и Отрепьев. Своим приятелям чернец говорит так:

«Патриарх-де, видя мое досужество, и учал на царскую думу вверх с собою меня имати, и в славу-де [я] вшел ве­ликую».

Заявление Отрепьева насчет его великой славы нельзя считать простым хвастовством.

Потерпев катастрофу на службе у Романовых, Отрепь­ев поразительно быстро приспособился к новым условиям жизни. Случайно попав в монашескую среду, он заметно выделялся в ней. Юному честолюбцу помогли выдвинуть­ся не подвиги аскетизма, а необыкновенная восприимчи­вость натуры. В течение месяцев Григорий усваивал то, на что другие тратили жизнь. Церковники сразу оценили живой ум и литературные способности Отрепьева. Но было в этом юноше и еще что-то, что притягивало к нему и под­чиняло других людей. Служка у деда Замятни, келейник чудовского архимандрита и, наконец, придворный патри­арха! Надо было обладать незаурядными качествами, что­бы сделать такую выдающуюся карьеру в течение всего одного года. Однако Отрепьев очень спешил, должно быть чувствуя, что ему суждено прожить совсем недолгую жизнь…

При царе Борисе Посольский приказ пустил в ход вер­сию, будто Отрепьев бежал от патриарха после того, как прослыл еретиком. Юшка отверг родительский авторитет, восстал против самого бога, впал в «чорнокнижье, и призыване духов нечистых и отъреченья от бога у него выняли». В наказание патриарх со всем вселенским собором «по правилам святых отцов и по соборному уложению приговорили сослати [Отрепьева]… на Белое озеро в заточенье на смерть».

Московские власти адресовали подобные заявления польскому двору. Они старались доказать, что Отрепьев был осужден судом. Это давало им повод требовать от по­ляков выдачи беглого преступника.

При Шуйском Посольский приказ весь эпизод осужде­ния Отрепьева уместил в одну-единственную строку: чернец Григорий впал «в еретичество», и его «с собору хотели (!) сослать в заточенье на смерть». Тут не было и речи о соборном уложении, осудившем Отрепьева.

Версия, рассчитанная на заграницу, не совпала с вер­сией, предназначенной для внутреннего пользования.

После гибели Лжедмитрия дьяки Шуйского составили подборку документов с краткой справкой о личности само­званца. В справке служебного назначения говорилось, что в 1602 г. из Чудова монастыря убежал в Литву «диакон черной Григорий Отрепьев, и в Киеве и в пределах его… и чернокнижество обратися, и ангельский образ сверже и обруга, и по действу вражию отступив зело от бога» (Сб. Русское историческое общество, т. 137, с. 193-194). Оказывается, Отрепьев впал в ересь уже после побега за рубеж! Значит, до побега у патриарха попросту не было основания для того, чтобы приговорить Отрепьева к смер­ти.

Когда московские епископы писали в Польшу, будто они обличили чернеца Григория «перед собой» и осудили на смерть, они грешили против истины. На самом деле они прокляли Отрепьева лишь после того, как в Литве объявился Лжедмитрий.

Розыск о похождениях Григория Отрепьева в пределах России не потребовал от московских властей больших усилий. Зато расследование его деятельности за рубежом сразу натолкнулось на непреодолимые трудности. В конце концов годуновская полиция смогла заполучить двух бро­дячих монахов, которые «провожали» Гришку за кордон и «знались» с ним в Литве.

Но бродяги, неизвестным путем попавшие в руки властей, не внушали доверия никому, включая правительство. Власти, не церемонясь, звали их «ворами». Авторитетные свидетели объявились в Москве только два года спустя. Бориса уже не было в живых. В столице произошел переворот, покончивший с властью и жизнью Лжедмитрия I. Главарь заговорщиков Василий Шуйский нуждался в материалах, неопровержимо доказывавших самозванство свергнутого им «царя Дмитрия». В такой момент в Москву как нельзя более кстати прибыл чернец Варлаам, обра­тившийся к правительству со знаменитым «Изветом».

Сочинение Варлаама считали ловкой подделкой, пред­принятой в угоду властям предержащим. Даже такой глубокий и осторожный в своих выводах исследователь, как С. Ф. Платонов, называл «Извет» скорее любопытной сказ­кой, чем показанием достоверного свидетеля. Но отноше­ние к «Извету» со временем стало меняться. Обнаружи­лось, что летописный текст «Извета» отличается от вновь открытых архивных. В этих последних отсутствовали ци­таты из грамот Лжедмитрия I, украшавшие летописный список и вызывавшие наибольшее недоверие. Последние подозрения насчет возможности поздней подделки рассея­лись сами собой, когда в подлинные описях царского ар­хива начала XVII в. нашли прямые указания на следст­венное дело старца Варлаама Яцкого.

Отрепьев бежал за кордон не один, а в сопровождении двух монахов — Варлаама и Мисаила. Имя сообщника От­репьева, «вора» Варлаама, было всем известно из борисовых манифестов. Варлаам вернуля в Россию через не­сколько месяцев после воцарения Лжедмитрия I. Воеводы самозванного царя на всякий случай задержали «вора» на границе и в Москву не пустили.

Со смертью Лжедмитрия I ситуация переменилась. Мо­сковское духовенство заочно осудило не только Отрепье­ва, но и его сообщника. Взятый к допросу Варлаам имел все основания ожидать, что его заточат в тюрьму. Мало надеясь на благополучный исход дела, беглый монах за­кончил свою челобитную удивительной просьбой. «Мило­сердный царь-государь и великий князь Василий Иванович всея Русии,- писал он,- пожалуй меня, богомольца своего, вели отпустить на Соловки к Зосиме и Саватею» (Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией, т. 2, с. 143).

Монастырь на пустынных островах Студеного моря давно превратился в место ссылки особо опасных государственных преступников. Почему же Варлаам просился на Соловки? Очевидно, убийство самозванца так напугало его, что ссылку на Север он считал лучшим для себя исхо­дом.

Бросается в глаза одна интересная особенность сочи­нения Варлаама. Если бы беглый монах продал свое перо новым властям и написал подложными «Извет» под их дик­товку, он употребил бы красноречие на обличение само­званца в первую очередь. Однако в «Извете» Варлаам не столько бранил Отрепьева, сколько оправдывал себя. Безыскусность его рассказа поразительна. Страх наказа­ния за пособничество Отрепьеву удивительно контрасти­рует с наивным стремлением выставить себя противником расстриги.

Варлаам выказывает исключительную осведомленность о первых шагах самозванца в Литве. Никому из русских авторов, кроме Варлаама, не известен тот факт, что в Самборе самозванец велел казнить московского дворянина, пы­тавшегося изобличить его как Гришку Отрепьева. Эпизод этот засвидетельствован документом, не внушающим сомнения,- письмом Юрия Мнишека из Самбора, написан­ным тотчас после казни годуновского агента.

В то самое время как по милости «царевича» лишился головы первый московит, Варлаам угодил в самборскую тюрьму. На этом факте автор челобитной пытается пост­роить всю свою защиту. Он называет казненного дворяни­на «товарищем» и просит московские власти допросить Юрия Мнишека, чтобы удостовериться в истинности его слов. Во время допросов Варлаама Юрий Мнишек и вдова Лжедмитрия в самом деле находились под следствием в Москве и допросить их было можно.

Историки выражали крайнее удивление по поводу того, что Варлаам помнил точную дату выступления самозван­ца из Самбора в московский поход — «августа в пятый на десять день». На этом основании автора «Извета» подозре­вали в мистификации и в том, что он составил «Извет» по поздним документам. Точность Варлаама в данном случае легко объяснима. Старец не мог забыть день, когда самозванец выступил из Самбора, так как именно в этот день за ним захлопнулись двери самборской тюрьмы.

Варлаам рассказывает о том, что вышел из тюрьмы по­сле пятимесячного заключения благодаря милости Марины Мнишек. Как видно, он не имел ни малейшего пред­ставления о подлинных причинах своего освобождения. Причины же эти были достаточно просты. В течение четы­рех месяцев Лжедмитрию сопутствовал успех. Но затем его армия подверглась разгрому и сам он едва избежал плена. Юрий Мнишек заблаговременно покинул его лагерь. Авантюре, казалось, пришел конец. В такой ситуа­ции вопрос о безопасности самозванца перестал волновать владельцев Самбора и они «выкинули» Варлаама из самборской тюрьмы.

Старец Варлаам оказался сущим кладом для москов­ских судей, расследовавших жизнь и приключения Гриш­ки Отрепьева. Стремясь снять с себя подозрения в пособ­ничестве Отрепьеву, Варлаам одновременно старался воз­можно более точно изложить факты, касавшиеся «исхода» трех бродячих монахов в Литву. Его сочинение пестрит точными датами. Но можем ли мы доверять им? Чтобы от­ветить на этот вопрос, надо вспомнить, что Варлаам опи­сал события, от которых его отделяло от двух до пяти лет. Очевидно, времени прошло не слишком много. К тому же старый монах прекрасно ориентировался в церковных праздниках. Он не забыл, что Москву покинул «в великий пост на другой неделе», что в Новгород-Северском служил «на Благовещеньев день», перешел рубеж «на третьей не­дели после велика дни» и т. д.

Варлаам старательно умалчивал о том, что предшест­вовало «исходу» в Литву, и представлял дело так, будто познакомился с Отрепьевым случайно, за день до отъезда из Москвы. Однажды, повествует Варлаам, он шел по Вар­варке (это была самая многолюдная торговая улица, про­ходившая мимо нынешней гостиницы «Россия»), вдруг его догнал молодой чернец, назвавшийся Григорием От­репьевым. Григорий предложил ему ехать в Чернигов и дальше, ко гробу господню. Варлаам согласился, и на дру­гой день чернецы выехали из столицы.

Исследователи недоумевали, как мог Варлаам из-за случайной встречи с незнакомым человеком без промедле­ния пуститься в трудный и далекий путь.

Самое сомнительное в рассказе Варлаама, конечно, то, что он, по его словам, не был прежде знаком с Отрепье­вым. Что же касается внезапности отъезда, то тут как раз нет ничего удивительного. Дело происходило в последние зимние дни 1602 г., когда в Москве царил голод. Хотя Вар­лаам и утверждал, будто принял предложение Отрепьева «для душевного спасения», на самом деле монахов торопи­ли в путь не души, а бренные тела. Раньше Варлаама к Отрепьеву присоединился Мисаил, его приятель по Чудо­ву монастырю.

Отъезжавших монахов никто в городе не преследовал. В первый день они спокойно беседовали на центральной посадской улице, на другой день встретились в Иконном ряду, прошли за Москву-реку и там наняли подводу до Волхова. Никто не тревожил бродячих монахов и в порубежных городах. Отрепьев открыто служил службу в церкви. В течение трех недель друзья собирали деньги на строительство захолустного монастыря. Все собранное се­ребро иноки присвоили себе.

Легендарное «Сказание об Отрепьеве» живо описывает сцену в корчме, которая получила широкую известность благодаря трагедии А. С. Пушкина. Трое беглецов остановились в деревне на самой границе, но тут неожиданно узнали, что на дороге выставлены заставы. Отрепьев стал «от страху яко мертв» и молвил попутчикам:

«Нас ради застава сия, аз же утаився Иова патриарха и с вами бегу сяять».

Весь этот рассказ вымышлен. Отъезд Отрепьева и его друзей из Москвы попросту никем не был замечен. Власти не имели причин принимать экстренные меры для их по­имки. Беглецы миновали рубеж без всяких приключений. Сначала монахи, как о том повествует Варлаам, провели три недели в Печерском монастыре в Киеве, а потом пере­шли во владения князя Константина Острожского, в Острог.

Показания Варлаама относительно пребывания бегле­цов в Остроге летом 1602 г. подтверждаются неоспоримыми доказательствами. В свое время Л. Добротворский обнару­жил в книгохранилище Загоровского монастыря на Волыни книгу, отпечатанную в Остроге в 1594 г., с надписью:

«Лета от сотворении миру 7110-го (1602 г.- Р. С), меся­ца августа в l4-й день, сию книгу Великого Василия дал нам Григорию з братею, с Варлаамом да Мисаилом, Кон­стантин Константинович, нареченный во светом крещении Василей, божиею милостию пресветьлое княже Острожское, воевода Киевский» (Вестник Западной России, т. II, кн. 6. Вильно, 1866, с. 96).

Как видно, Отрепьев, прове­дя лето и Остроге, успел снискать расположение магната и получил от него щедрый подарок.

Покинув Острог, трое монахов благополучно водвори­лись в Дерманском монастыре, принадлежавшем Острожскому. Но Отрепьев не для того покинул патриарший дво­рец и кремлевский Чудов монастырь, чтобы похоронить Себя в захолустном литовском монастырьке. По свидетельству Варлаама, Григорий скрылся из владений Острожского, сбросил монашеское одеяние и, наконец, объявил себя царевичем. Неизвестная рука сделала в книге Василия Великого дополнение к дарственной надписи. Над сло­гом «Григорию» кто-то вывел слова «царевичю московскому». Автором новой подписи мог быть либо один из трех владельцев книги, либо кто-то из их единомышленников, уверовавших в «царевича».

Поправка к дарственной надписи замечательна не сама по себе, а всего лишь как подтверждение показаний Варлаама.

Для проверки «Извета» Варлаама П. Пирлинг впервые привлек один любопытный источник — исповедь самозван­ца. Когда Адам Вишневецкий известил короля о появле­нии московского «царевича», тот затребовал подробные объяснения. И князь Адам записал рассказ самозванца о его чудесном спасении.

«Интервью» претендента, кстати до сих пор не переве­денное с латыни на русский, производит самое странное впечатление. Самозванец довольно подробно повествует о тайнах московского двора, но тут же начинает неискусно фантазировать, едва переходит к изложению обстоятельств своего чудесного спасения. По словам Дмитрия, его спас некий воспитатель, который, узнав о планах жестокого убийства, подменил царевича мальчиком того же возраста. Несчастный мальчик и был зарезан в постельке царевича. Мать-царица, прибежав в спальню и глядя на убитого, лицо которого стало свинцово-серым, не распознала подлога.

В момент, когда решалась его судьба, самозванцу надо было выложить все аргументы, но «Дмитрий» не сумел привести ни одного серьезного доказательства своего цар­ственного происхождения.

«Царевич» избегал называть точные факты и имена, ко­торые могли быть опровергнуты в результате проверки. Он признавал, что его чудесное спасение осталось тайной для всех, включая мать, томившуюся тогда в монастыре в России.

Знакомство с рассказом «Дмитрия» обнаруживает тот поразительный факт, что он явился в Литву, не имея хо­рошо обдуманной и достаточно правдоподобной легенды. Исповедь «царевича» кажется неловкой импровизацией и невольно обличает его самозванство. Но, конечно же, не все здесь было ложью.

Новоявленный «царевич» в Литве жил у всех на виду, и любое его слово легко было тут же проверить. Если бы «Дмитрий» попытался скрыть известные всем факты, он прослыл бы явным обманщиком. Так, все знали, что московит явился в Литву в рясе. О своем пострижении «царе­вич» рассказал следующее. Перед смертью воспита­тель вверил спасенного им мальчика попечению некоей дворянской семьи. «Верный друг» держал воспитанника в своем доме, но перед кончиной посоветовал ему, чтобы из­бежать опасности, войти в обитель и вести жизнь монаше­скую. Юноша так и сделал. Он обошел многие монастыри Московии, и наконец один монах опознал в нем царевича. Тогда «Дмитрий» решил бежать в Польшу…

История самозванца напоминает как две капли воды ис­торию Григория Отрепьева в московский период его жиз­ни. Вспомним, что Гришка воспитывался в дворянской семье и обошел Московию в монашеском платье.

Описывая свои литовские скитания, «царевич» упомя­нул о пребывании у Острожского, переходе к Габриэлю Хойскому в Гощу, а потом в Брачин, к Вишневецкому. Там, в имении Вишнивецкого в 1603 г. и был записан его рассказ. Замечательно, что спутник Отрепьева Варлаам называет те же самые места и даты: в 1603 г. Гришка «очютился» в Брачине, у Вишневецкого, а до того был в Остроге и Гоще. П. Пирлинг, впервые обнаруживший это знаменательное совпадение, увидел в нем бесспорное до­казательство тождества личности Отрепьева и Лжедмитрия I.

В самом деле, поскольку в рассказах самозванца и Варлаама одинаково переданы обстоятельства места и време­ни, возможность случайного совпадения исключается. Важно и то, что возможность сговора между ними тоже исключается. Варлаам не мог знать секретный доклад Вишневецкого королю, а самозванец не мог предвидеть того, что напишет Варлаам после его смерти.

Помимо исповеди «Дмитрия», важный материал для суждения о личности самозванца дают его автографы. Двое ученых, И. А. Бодуэн де Куртенэ и С. Л. Пташицкий, подвергли палеографическому анализу письмо «царевича» к папе и установили парадоксальный факт. «Дмитрий» владел изысканным литературным слогом, по при этом до­пускал грубейшие ошибки. Вывод напрашивается сам со­бой: самозванец лишь переписал письмо, сочиненное для него иезуитами. Графологический анализ письма показал, что Лжедмитрий был великороссом, плохо знавшим польский язык. По-русски же он писал свободно. Более того, его почерк отличался изяществом и имел характерные особенности, присущие школе письма московских при­казных канцелярий.

Это еще одно совпадение, подтверждающее тождество Лжедмитрия и Отрепьева. Мы помним, что почерк Отрепь­ева был весьма хорош, и потому сам патриарх взял его к себе для «книжного письма».

На Руси грамотность никого не удивляла, но каллигра­фы попадались среди грамотеев чрезвычайно редко. С точ­ки зрения удостоверения личности изящный почерк в те времена имел несравненно большее значение, чем, скажем, сейчас.

Будучи иноком поневоле, Отрепьев тяготился затвор­нической жизнью. И в самозванце многое выдавало быв­шего невольного монаха. Беседуя с иезуитами, «Дмитрий» не мог скрыть злость и раздражение, едва заходила речь о монахах.

Анализируя биографическую информацию об Отрепьеве и самозванном царевиче, мы замечаем, что она совпадает по многим важным пунктам. След реального Отрепьева теряется на пути от литовского кордона до Острога — Гощи — Брачииа. И на том же самом пути в то же самое время обнаруживаются первые следы Лжедмитрия I. На названном строго очерченном отрезке пути и произошла метаморфоза — превращение бродячего монаха в цареви­ча. Свидетелей этой метаморфозы было достаточно.

Варлаам наивно уверял, будто расстался с Гришкой до того, как последний назвался царевичем. Он сообщил, что Отрепьев учился в Гоще у протестантов и зимовал там у князя Януша Острожского. Князь Януш подтвердил все это собственноручным письмом. В 1604 г. он писал, что знал «Дмитрия» несколько лет, что тот жил довольно дол­го в монастыре его отца, в Дермане, а потом пристал к анабаптистам (очевидпо, гощинским). Письмо уличает Варлаама во лжи. Оказывается, и в Гоще, и еще раньше, в Дермане, князь Януш знал Отрепьева только под именем царевича Дмитрия.

По-видимому, Отрепьев уже в Киево-Печерском мона­стыре пытался выдать себя за царевича Дмитрия. В книгах Разрядного приказа находим любопытную запись о том, как Отрепьев разболелся «до умертвия» и открылся печерскому игумену, сказав, что он царевич Дмитрий. «А ходит бутто в ыскусе, не пострижен, избегаючи, укры­ваясь от царя Бориса…» Печерский игумен, по словам Варлаама, указал Отрепьеву и его спутникам на дверь. «Четыре-де вас пришло,- сказал он,- четверо и подите».

Кажется, Отрепьев не раз пускал в ход один и тот же неловкий трюк. Он прикидывался больным не только в Печерском монастыре. По русским летописям, Григорий «разболелся» и в имении Вишневецкого. На исповеди он открыл священнику свое «царское происхождение». Впро­чем, в докладе Вишневецкого королю никаких намеков на этот эпизод нет. Так или иначе попытки авантюриста най­ти поддержку у православного духовенства в Литве потер­пели полную неудачу. В Киево-Печерском монастыре ему указали на дверь. В Остроге и Гоще было не лучше. Само­званец не любил вспоминать это время. На исповеди у Вишневецкого «царевич» сообщил кратко и неопределенно, будто бежал к Острожскому и Хойскому и «молча там на­ходился».

Совсем по-другому излагали дело иезуиты. Они утверж­дали, что претендент обращался за помощью к Острожскому, но тот будто бы велел гайдукам вытолкать самозваанца за ворота. Сбросив монашеское платье, «царевич» .лишился верного куска хлеба и, по словам иезуитов, стал прислуживать на кухне у пана Хойского.

Никогда еще сын московского дворянина не опускался так низко. Кухонная прислуга… Растерявший разом всех своих прежних покровителей, Григорий, однако, не пал ду­хом. Тяжелые удары судьбы могли сломить кого угодно, только не Отрепьева.

«Расстрига» очень скоро нашел новых покровителей, и весьма могущественных, в среде польских и литовских магнатом. Первым из них был Адам Вишневецкий. Он снабдил Отрепьева приличным платьем, велел возить его и карете и сопровождении своих гайдуков.

Авантюрой магната заинтересовались король и первые сановинки государства, в их числе канцлер Лев Сапега. На службе у канцлера подвизался некий холоп Петрушка, московский беглец, по происхождению лифляндец, попавший и Москву в годовалом возрасте как пленник. Тайно потворствуя интриге, Сапега объявил, что его слуга, которого теперь стали величать Юрием Петровским, хорошо знал царевича Дмитрия по Угличу.

При встрече с самозванцем Петрушка, однако, не нашелся, что сказать. Тогда Отрепьев, спасая дело, сам «узнал» бывшего слугу и с большой уверенностью стал расспрашивать его. Тут холоп также признал «царевича» по характерным приметам: бородавке около носа и неравной длине рук. Как видно, приметы Отрепьева сообщили холо­пу заранее те, кто подготовил инсценировку.

Сапега оказал самозванцу неоценимую услугу. Одно­временно ему стал открыто покровительствовать Юрий Мнишек. Один из холопов Мнишека также «узнал» в Отрепьеве царевича Дмитрия.

Таковы были главные лица, подтвердившие в Литве царское происхождение Отрепьева. К ним присоединились московские изменники братья Хрипуновы. Эти дворяне бе­жали в Литву в первой половине 1603 г.

Варлаам очертил весь круг лиц, «вызнавших царевича» за рубежом. Он забыл упомянуть лишь о двух первых спо­движниках авантюриста — о себе и Мисаиле…

Едва ли могли убедить кого-нибудь наивные сказки претендента и речи собравшихся вокруг него свидетелей. Во всяком случае Вишневецкий и Мнишек не сомнева­лись в том, что имеют дело с неловким обманщиком. Пово­рот в карьере авантюриста наступил лишь после того, как за его спиной появилась некая реальная сила.

Отрепьев с самого начала обратил свои взоры в сторо­ну запорожцев. Этот факт засвидетельствован многими. Ярославец Степан, державший иконную лавку в Киеве, показывал, что к нему захаживали казаки и с ними Гришка, который был еще в монашеском платье. У черкас (казаков) днепровских в полку видел Отрепьева, но уже «розстрижена», старец Венедикт: Гришка ел с казаками мясо (оче­видно, дело было в пост, что и вызвало осуждение старца) и «назывался царевичем Дмитрием».

Поездка в Запорожье связана была с таинственным исчезновением Отрепьева из Гощи. Перезимовав в Гоще, Отрепьев, как писал Варлаам, с наступлением весны «из Гощеи пропал безвестно». Замечательно, что расстрига об­щался как с гощинскими, так и с запорожскими протестан­тами. В Сечи его с честью приняли в роте старшины Гера­сима Евангелика.

Сечь бурлила. Буйная запорожская вольница точила сабли на московского царя. Вновь найденная Разрядная роспись 1602-1603 гг. свидетельствует о том, что в первой половине 1603 г. Годунов послал дворян на границу, в Бе­лую, «для приходу черкас». Местный бельский летописец подтверждает, что именно тогда в двух пограничных уез­дах поставлены были заставы «от литовского рубежу».

Сведения о нападении запорожцев совпадают по вре­мени со сведениями о появлении среди них самозванного царевича. Именно в Запорожье в 1603 г. началось форми­рование той повстанческой армии, которая позже приняла участие в московском походе самозванца. Казаки энергич­но закупали оружие, вербовали охотников. Обеспокоенный размахом военных приготовлений в Сечи, король 12 декаб­ря 1603 г. особым указом запретил продажу оружия каза­кам. Но казаки не обратили внимания на грозный мани­фест.

К новоявленному «царевичу» явились гонцы с Дона. Донское войско готово было идти на Москву. Крепостниче­ское государство пожинало плоды собственной политики притеснения вольного казачества. Самозванец послал на Дон свой штандарт — красное знамя с черным орлом. Его юнцы выработали затем «союзный договор» с казачьим поиском.

В то время как окраины глухо волновались, в сердце России появились многочисленные повстанческие отряды. Династия Годуновых оказалась на краю гибели. Отрепьев уловил чутьем, сколь огромные возможности открывает перед ним сложившаяся ситуация.

Казаки, беглые холопы, закрепощенные крестьяне связывали с именем царевича Дмитрия надежды на освобождение от ненавистного крепостнического режима, установ­ленного в стране Годуновым. Отрепьеву представлялась возможность возглавить широкое народное выступление.

Некоторые историки высказывали предположение, будто за Дмитрия выдавало себя безвестное лицо, казак. Будь так, что могло помешать ему найти путь в степи после неудачи в Киеве и Остроге?

Увы, гипотеза эта вовсе не подтверждается фактами. Подлинный Лжедмитрий-Отрепьев, будучи дворянином по происхождению и воспитанию, не доверял ни вольному «гулящему» казаку, ни пришедшему в его лагерь комарицкому мужику. Самозванец мог стать казацким предво­дителем, вождем народного движения. Но он предпочел сговор с врагами России.

Глава 13 КРУШЕНИЕ

Трехлетний голод и разруха ввергли страну в состояние апатии. Повсюду чувствовалась усталость. Боеспособность дворянского ополчения упала. Русское государство всту­пило в полосу военных неудач. Царь Борис пытался упро­чить позиции России на Северном Кавказе и направил туда одного из лучших своих воевод Ивана Бутурлина. Но по­сле первых успехов семитысячная русская рать была по­головно истреблена черкесами и турками.

Перемирие с Польшей 1600 г. не обеспечило стране бе­зопасности западных границ. Король Сигизмунд III вына­шивал планы широкой экспансии на востоке. Он оказал энергичную поддержку Лжедмитрию I и заключил с ним тайный договор. Взамен самых неопределенных обещаний самозванец обязался передать Польше плодородную Чернигово-Северскую землю. Семье Мнишек, своим непосред­ственным покровителям, Отрепьев посулил Новгород и Псков. Лжедмитрий не задумываясь перекраивал русские земли, лишь бы удовлетворить своих кредиторов. Но пре­дательство не принесло ожидаемых выгод. Самые дально­видные политики Речи Посполитой, включая Замойского, решительно возражали против войны с Россией. Король не выполнил своих обещаний. В походе Лжедмитрия I коро­левская армия не участвовала. Под знаменами Отрепьева собралось около 2 тыс. наемников — всякий сброд, маро­деры, привлеченные жаждой наживы. Эта армия была слишком малочисленной, чтобы затевать интервенцию в Россию. Но вторжение Лжедмитрия поддержало донское казачье войско.

Несмотря на то что царские воеводы, выступившие на­встречу самозванцу с огромными силами, действовали вяло и нерешительно, интервенты довольно скоро убедились в неверности своих расчетов. Получив отпор под стенами Новгород-Северского, наемники в большинстве своем покинули лагерь самозванца и ушли за рубеж. Нареченный тесть самозванца и его «главнокомандующий» Юрий Мни­шек последовал за ними. Вторжение потерпело провал, но вооруженная помощь поляков позволила Лжедмитрию продержаться на территории Русского государства первые, наиболее трудные, месяцы, пока волны народного восста­ния не охватили всю южную окраину государства.

Когда Борису донесли о появлении самозванца в Поль­ше, он не стал скрывать своих подлинных чувств и сказал в лицо боярам, что это их рук дело и задумано, чтобы свергнуть его. Кажется непостижимым, что позже Годунов вверил тем же боярам армию и послал их против самозванца. Поведение Бориса не было в действительности необъяснимым.

Голод обострил социальные противоречия в стране. По­явление массового повстанческого движения и восстание казачьей окраины от Дона до Яика несли смертельную опасность феодальному государству. Народные движения грозили ниспровергнуть устои родившегося, но еще не окрепшего крепостнического режима. В такой ситуации господствующее феодальное сословие волей-неволей долж­но было сплотиться вокруг династии ради защиты собст­венных интересов. Дворянство в массе своей настороженно отнеслось к самозванному казацкому царьку. Лишь не­сколько воевод невысокого ранга перешли на его сторону. Чаще крепости самозванцу сдавали восставшие казаки и посадские люди, а воевод приводили к нему связанными.

Бывший боярский слуга и расстрига Отрепьев, оказав­шись на гребне народного движения, попытался сыграть роль казацкого атамана и народного вождя, но подлинные интересы народа были ему глубоко чужды. В основе повсе­местных выступлений против Годунова лежал стихийный протест угнетенных масс, которые, однако, не могли выдвинуть вождей и осмыслить задачи. Именно это и позво­лило авантюристу, явившемуся в подходящий момент, вос­пользоваться движением в корыстных целях.

Покинутый большей частью наемников, Отрепьев спеш­но формировал армию из непрерывно стекавшихся к нему казаков, стрельцов и посадских людей. По словам очевидцев, Якова Маржарета, самозванец стал вооружать кресть­ян и включил их в свое войско. Войско Лжедмитрия было тем не менее наголову разбито царскими воеводами в битве под Добрыничами 21 января 1605 г. При энергичном преследовании воеводы могли бы захватить самозванца или изгнать его из пределов страны, но они медлили и топ­тались на месте. Бояре не предали Бориса, но им пришлось действовать среди враждебного населения, восставшего против крепостнического государства. Несмотря на пора­жение Лжедмитрия, его власть вскоре признали многие южные крепости. Казачьи отряды грозили коммуникациям царской армии. Полки были утомлены длительной кам­панией, и дворяне самовольно разъезжались по домам. В течение почти полугода воеводы не сумели взять Кромы, в которых засел атаман Корела с донцами. Под обго­релыми стенами этой крепости, по образному выражению С. Ф. Платонова, решилась судьба династии.

Наблюдая множившиеся признаки недовольства под­данных, царь желал знать их тайные помыслы, власти натравливали холопов и кабальных людей на господ, чтобы проникнуть за прочные стены феодальных усадеб. Иван Грозный кончил тем, что издал особый указ против холоп­ских доносов на господ. Борис стал возводить доносчиков-холопов в дворянское достоинство и жаловал их поместь­ями. О награждении доносчиков власти объявляли публично на площади перед Челобитным приказом. После смерти Бориса Лжедмитрий издал особый указ о конфи­скации поместий у новых дворян холопского происхожде­ния, в большом числе появившихся при Годунове. По сло­вам современников, от холопских доносов в царстве нача­лась «великая смута».

Однако главной причиной «смуты» был, конечно, кре­постнический курс правящих верхов. Борис вынужден был расплачиваться за свою политику. Он видел кругом смятение умов, измену. Агитация в пользу «доброго» царя распространялась повсюду словно поветрие. Бессилие порождало жестокость.

После расправы с вождем повстанцев Хлопком в 1603 г. пытки и казни превратились в повседневное явление. Вос­ставшие холопы, посадские люди, крестьяне не могли рассчитывать на снисхождение. Крепостническое государство старалось виселицами оградить себя от народного гнева. В наиболее жестоких формах террор применялся в отношении низов, а не дворянства. Власти вполне оценили опасность, когда в лагере самозванца появились комарицкие мужики-повстанцы. В наказание за «воровство» Комарицкая волость была подвергнута неслыханно жестокому погрому. Мужчин вешали за ноги, жгли и расстреливали из луков, женщин и детей топили, оставшихся в живых про­давали в холопство.

Тайное сыскное ведомство теперь возглавлял наследо­вавший Дмитрию Ивановичу Годунову Семен Годунов. Он усовершенствовал систему сыска в стране (иноземцы не слишком преувеличивали, говоря, что к каждому моско­виту приставлено по нескольку соглядатаев).

Прежде деятельный и энергичный, Борис в конце жиз­ни все чаще устранялся от дел. Он почти не покидал дво­рец, перестал принимать прошения и жалобы. Круг лиц, всю жизнь поддерживавших его своими советами и по­мощью, стремительно сужался. Царя все больше одолева­ла болезнь. Физические и умственные силы его быстро уга­сали. Будучи подвержен суевериям, правитель давно питал склонность к чернокнижию. Слабость превратилась в страсть, когда счастье окончательно отвернулось от Бориса. Не находя опоры в ближайшем окружении, царь обра­щался к прорицателям. Он полон чар, писал один из польских дипломатов в Москве, и без чародеек ничего не пред­принимает даже в малом, живет их советом и наукой, их слушает. Погруженный в отчаяние из-за постоянных не­удач, царь переставал доверять себе и, казалось, терял рассудок. Предчувствуя близкий конец, Борис мучительно размышлял над тем, может ли он рассчитывать на спасение в будущей жизни, и за разрешением своих сомнений обращался то к богословам, то к знаменитой в Москве юродивой-старице Олене. «Ведунья» Дарьица давала офи­циальные показания о ворожбе во дворце у Бориса спустя спустя 40 лет после его смерти.

Обуреваемый страхом перед самозванцем, Годунов не раз засылал в его лагерь тайных убийц. Позже он приказал привезти в Москву мать Дмитрия и выпытывал у нее правду: жив ли царевич или его давно нет на свете.

13 апреля 1605 г. Борис скоропостижно умер в Крем­левском дворце. Передавали, будто он из малодушия при­нял яд. Но то были пустые слухи. Находившийся при особе царя во дворце Яков Маржарет засвидетельствовал, что причиной смерти его явился апоплексический удар (Устрялов Н. Сказания современников о Дмитрии Самозванце, ч. 1. СПб., 1868, с. 282).

Незадолго до кончины Годунов решил вверить коман­дование армией любимому воеводе Петру Басманову, отличившемуся в первой кампании против самозванца. Моло­дому и не слишком знатному воеводе предназначалась роль спасителя династии. Последующие события показали, что Борис допустил роковой просчет.

Сын знаменитого опричного фаворита Грозного Басма­нов был всецело поглощен собственной карьерой и плохо помнил благодеяния. Будучи принужден считаться с местническими традициями, Борис формально поставил во гла­ве армии боярина князя Михаила Катырева-Ростовского, всецело обязанного своей карьерой новому царю. Петр Басманов числился его помощником. После блистательного взлета в опричнине Басмановы надолго сошли со сцены, и Петру Басманову предстояла жестокая борьба, чтобы возродить былую «честь» фамилии. Явившись в армию уже после смерти Бориса, Басманов заявил резкий протест про­тив назначения в его армию боярина Андрея Телятевского, которое, по его мнению, наносило ущерб его местниче­скому положению.

«Потерька» фамильной чести беспокоила новоиспечен­ного главнокомандующего гораздо больше, чем тяжелое по­ложение войска. В присутствии бояр он заявил, что Семен Годунов выдал его в «холопи» своему зятю Андрею Телятевскому, но он, Басманов, предпочитает смерть такому позору. Молодой воевода не мог сдержать чувств и, упав посреди «разрядного» шатра, «плакал с час, лежа на сто­ле» ( Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, собр. Эрмитажн., д. 390, л. 999 об).

Тяжба с зятем всесильного Семена Годунова привела Басманова в лагерь оппозиции, давно образовавшейся в действующей армии. Наибольшее недовольство выражали ря­занские и северские дворяне, в большом числе уклонив­шиеся от присяги Федору Годунову. Во главе заговора недовольных дворян встали «большие» рязанские дворяне Ляпуновы. При Годунове они неоднократно подвергались наказаниям за участие в столичных беспорядках и незаконную продажу оружия казакам на Дон. Теперь Ляпу­новы затеяли тайные переговоры с донцами, осажденными в Кромах.

Заговорщики подняли мятеж, едва к ним примкнули воеводы Басманов и братья Голицыны. По сигналу дон­ские казаки произвели вылазку из Кром и ударили по цар­скому лагерю. Тем временем мятежники проникли в воеводский шатер посреди лагеря и связали воеводу Ивана Годунова. Из-за начавшейся паники верные воеводы князь Михаил Катырев-Ростовский и Телятевский не су­мели организовать отпор кучке мятежников и бежали из лагеря.

Дворянское ополчение в массе не поддержало заговор­щиков, но новгородцы и псковичи, преобладавшие в армии, не выказали большого желания сражаться за дело Годуно­вых. В течение трех дней остатки бежавших из лагеря пол­ков шли через Москву на север. Правительство Федора Го­дунова не смогло провести новую мобилизацию, и его во­енная опора рухнула.

Присяга Федору Годунову прошла в Москве без затруд­нений. Казна раздала населению громадные суммы на по­мин души Бориса, на самом же деле — чтобы успокоить столичное население. Несмотря на это, волнения нарастали день ото дня. Знать спешила использовать междуцарствие, чтобы избавиться от неугодной ей династии. Вызванный из армии Федор Мстиславский вел себя столь двусмысленно, что Семен Годунов отдал приказ о его тайной казни, кото­рый, однако, не был исполнен. Лишившись поддержки дво­рянского ополчения, Годуновы утратили контроль над по­ложением в столице. Боярская дума и народ добились ука­за об общей амнистии. В столицу вернулись многие опаль­ные, которых Борис держал в ссылке. Самым опасным из них был Богдан Бельский.

Между тем Лжедмитрий медленно продвигался к Москве, посылая вперед гонцов с письмами к столичному населению. Когда разнесся слух о приближении «истинного» царя, Москва «загудела как пчелиный улей»: кто спешил домой за оружием, кто готовился встречать «сына» Гроз­ного. Федор Годунов, его мать и верные им бояре, «полумертвые от страха, затворились в Кремле» и усилили стра­жу. Военные меры имели своей целью «обуздать народ», ибо, по словам очевидцев, «в Москве более страшились жителей, нежели неприятеля или сторонников Димит­рия» (Масса И. Указ. соч., с. 105).

1 июня посланцы Лжедмитрия Гаврила Пушкин и Наум Плещеев прибыли в Красное село, богатое торговое место в окрестностях столицы. Их появление послужило толчком к давно назревавшему восстанию. Красносельцы двинулись в столицу, где к ним присоединились москвичи. Толпа смела стражу, проникла в Китай-город и заполнила Красную площадь. Годуновы выслали против толпы стрель­цов, но они оказались бессильны справиться с народом. С Лобного места Гаврила Пушкин прочитал «прелестные грамоты» самозванца с обещанием многих милостей все­му столичному населению — от бояр до «черных людей» (Белокуров С. Разрядные записки за Смутное время. М., 1907, с. 5).

Годуновы могли засесть в Кремле «в осаде», что не раз спасало Бориса. Но их противники позаботились о том, чтобы крепостные ворота не были заперты. Вышедшие к народу бояре одни открыто, а другие тайно агитировали против Федора Борисовича. Бывший опекун Дмитрия, Бог­дан Вельский, использовал момент, чтобы свести давние счеты с Борисом. Он всенародно поклялся, что сам спас сына Грозного, и его слова положили конец колебаниям толпы. Народ ворвался в Кремль и принялся громить дворы Годуновых. Восстание дало выход недовольству низов. По­садские люди разнесли дворы многих состоятельных лю­дей и торговцев, нажившихся на голоде.

Водворившись в Кремле, Богдан Бельский пытался пра­вить именем Дмитрия. Но самозванцу он казался слишком опасной фигурой. Свергнутая царица была сестрой Бельского, и Отрепьев не мог поручить ему казнь борисовой семьи. Бельский вынужден был уступить место боярину Василию Голицыну, присланному в Москву самозванцем.

Лжедмитрий медлил и откладывал въезд в Москву до той поры, пока не убрал все препятствия со своего пути. Его посланцы арестовали патриарха Иова и с позором сослали его в монастырь. Московское восстание показало воо­чию ничтожество ставленника Бориса и лишило его вся­кого авторитета. Иова устранили не только за преданность Годуновым. Отрепьева страшило другое. В бытность дья­коном самозванец служил патриарху и был хорошо ему из­вестен. После низложения Иова князь Василий Голицын со стрельцами явился на подворье к Годуновым и велел заду­шить царевича Федора Борисовича и его мать. Бояре не оставили в покое прах Бориса. Они извлекли его труп из Архангельского собора и закопали вместе с останками жены и сына на заброшенном кладбище за городом.

В правление Бориса Годунова в судьбах России произо­шел крутой перелом. Фактический преемник Грозного Го­дунов расширил и упрочил дворянские привилегии. В стра­не утвердилось крепостное право. Законы против Юрьева дня доставили Борису поддержку феодальных землевла­дельцев. Но против него восстали социальные низы. Паде­ние династии Годуновых послужило прологом к грандиоз­ной крестьянской войне, потрясшей феодальное государ­ство до основания.

Оцени статью - помоги проекту:
1 Звезда2 Звезды3 Звёзды4 Звезды5 Звёзд
( 3 голосов, среднее: 5,00 из 5 )
Загрузка...

Tetrika-school